Алименты.
На собственных детей.
Я взяла ручку. Долго смотрела на пустой лист.
— Не торопитесь, подумайте, — сказал юрист. — Но это ваше законное право.
Я вышла на улицу. Был октябрь. Листья кружились в воздухе, падали на тротуар, ложились под ноги. Я наступила на один лист — он хрустнул, будто что-то окончательно сломалось.
У Андрея дома под дверью меня ждала записка от Иры. Она, видимо, сунула её в щель.
«Мам, не обижайся. Так было нужно. Саша и Максим тебе чужие, а я твоя родная дочь. Неужели тебе жалко квартиры для нас? Ты же всё равно скоро… Ну, ты понимаешь. Ты же всегда хотела, чтобы у меня всё было хорошо. Теперь у меня всё хорошо. Спасибо тебе».
Я перечитала это трижды. Дошла до слова «скоро» — и всё поняла.
Она думает, что я скоро умру.
Поэтому ей не стыдно. Поэтому «всё равно». Поэтому «так надо».
Я смяла записку. Села на продавленный диван. Включила ночник — Андреев старый ночник из Икеи, он с детства не любил темноту.
Мой сын до сих пор боится темноты. Но не боится оставить мать без дома.
Я взяла телефон. Нашла номер юриста.
— Я согласна, — сказала я. — Подавайте на алименты.
На том конце повисла тишина.
— Вы уверены?
— Я старая, больная и скоро умру, — повторила я слова дочери. — Пусть хотя бы платят.
Через неделю пришли документы. Андрей молчал. Ира звонила, кричала, что я чудовище, что я ломаю ей жизнь, что из-за меня Саша может уйти, если узнает про суд. Я слушала молча.
А потом сказала:
— Дочка, помнишь, как ты в пять лет разбила мои духи? Ты тогда плакала и боялась, что я тебя выгоню. А я обняла тебя и сказала: «Ты всегда будешь моим домом, что бы ни случилось».
В трубке послышались слёзы.
Не знаю, от злости они были или от стыда.
Может быть, всё-таки от стыда.
Матери ведь до последнего хочется в это верить.