— Катя, прошу тебя, позволь мне хотя бы ещё раз увидеть море собственными глазами… Я не была там уже столько лет, что даже страшно считать. Возьмите меня с собой. Обещаю, я не стану вам мешать. Буду тихонько сидеть в стороне и разгадывать кроссворды.
Мама не настаивала и ничего не требовала — она именно просила, почти по-детски. Ей приближалось семьдесят, но передо мной она стояла словно провинившаяся ученица: ладони прижаты к груди, взгляд осторожный, направленный исподлобья. В тот момент внутри меня смешались жалость и какое-то глупое, постыдное раздражение.
Мы с Женей полгода работали почти без отдыха, чтобы позволить себе эту поездку. Мечтали о спокойствии, шуме волн, бокале вина и нескольких днях, когда никто не будет говорить о повышенном давлении, рассаде или необходимости надеть что-нибудь потеплее. А теперь к нашей поездке присоединялась мама — со своим бесконечным «ты простудишься» и привычкой высчитывать стоимость каждой мелочи.
— Женя, мы ведь не бессердечные, — шептала я ночью, когда мама уже уснула в соседней комнате. — У неё совсем нет денег, ты же знаешь. Когда у неё ещё появится возможность побывать у моря?
— Катя, ты понимаешь, что наш отпуск на этом закончился? — устало спросил Женя, потирая переносицу. — Это будет уже не отдых, а выездной филиал санатория «Ромашка».
Но в итоге мы уступили. Купили маме билеты и изменили бронь, выбрав двухкомнатный номер, чтобы у каждого из нас оставалось хотя бы немного личного пространства.
Представление началось ещё до того, как мы покинули квартиру. Мама обмотала чемодан несколькими слоями пищевой плёнки, и теперь он напоминал кокон огромного фантастического насекомого.
— Чтобы не поцарапали, Катя. Чемодан ведь новый, немецкий.
В аэропорту она громко волновалась, что охрана отберёт у неё Корвалол, и настойчиво пыталась заставить Женю съесть варёные яйца, которые могла испортить жара. Женя молча спрятался в телефоне, а я незаметно проглотила успокоительное.
Приехав в отель, мама первым делом пересчитала все полотенца. Узнав, сколько стоит одна ночь в номере, она схватилась за грудь.
— Господи, Катя… Да это же две моих пенсии! Зачем было платить такие деньги? Я могла бы и на коврике возле кровати переночевать.
Её слова довели меня почти до дрожи. Я хотела видеть маму счастливой, а вместо этого снова чувствовала себя виноватой лишь потому, что мы с мужем могли позволить себе комфортный отдых.
Вечером мы отправились в ресторан — дорогой, расположенный у самой воды, с белоснежными скатертями, красивой посудой и живой музыкой. Мне хотелось праздника и хотя бы ненадолго ощутить себя героиней красивой жизни.
Мама появилась полностью нарядившейся. Она надела своё единственное праздничное платье с люрексом, от которого слегка пахло старым шкафом и нафталином. В руке у неё была привычная сетчатая сумка — потёртая, местами ободранная, с облезшими ручками.
— Мама, зачем ты взяла эту сумку? — не выдержала я. — Мы же идём в ресторан, а не на рынок.
— Она мне понадобится, Катя, — упрямо ответила мама.
За столом Женя заказал рыбу и бутылку вина. Мама устроилась на самом краю стула и старалась двигаться как можно осторожнее, будто боялась слишком громко звякнуть вилкой о тарелку. Было заметно, насколько чужой она чувствовала себя в этом роскошном месте.
Мне до сих пор стыдно это признавать, но тогда я ничего не могла с собой поделать. Мне хотелось, чтобы вечер был безупречным, словно сцена из фильма, а мамина старая хозяйственная сумка разрушала всю придуманную мной картинку.
Через некоторое время она отодвинула тарелку с салатом, который назвала обычной травой, и потянулась к своей сумке.
— Я хотела кое-что тебе показать… Я ведь не просто так просила взять меня именно к морю, моя девочка.
Мама положила на стол старый фотоальбом — тяжёлый, обтянутый вытершимся красным бархатом. Среди блестящих бокалов, белых тарелок и дорогих приборов он выглядел совершенно неуместно.
— Мам, давай посмотрим потом… в номере, — простонала я.
— Нет. Нужно сейчас.
Она открыла первую страницу. На чёрно-белом снимке молодая женщина в забавном старомодном купальнике стояла по колено в воде и беззаботно смеялась. Она была настолько красивой, что от фотографии невозможно было отвести взгляд.
— Это я, — тихо улыбнулась мама. — Тысяча девятьсот семьдесят девятый год. Гагра.
— Вы здесь невероятно красивая, Галина Петровна, — осторожно произнёс Женя.
Мама перевернула страницу. На следующем снимке рядом с ней стоял молодой мужчина — высокий, растрёпанный, в модных тогда расклёшенных джинсах. Он смотрел на неё с такой нежностью, что даже через выцветшую бумагу ощущалось тепло.
У меня перехватило дыхание. Я никогда не видела своего отца молодым. Он исчез из нашей жизни, когда мне было всего три года. Мама уничтожила почти всё, что могло о нём напоминать. Я выросла с уверенностью, что он просто предал нас и ушёл.
— Это твой папа, Катя. Мы были очень счастливы. Именно здесь, на этом берегу.