«Она испорчена», — бросил зять, выставляя молодую жену из дома. И даже представить не мог, какую светлую судьбу сам для неё открывает
Осенний воздух в тот вечер казался особенно тяжёлым — сырым, холодным, пропитанным чужой бедой. Он стоял в избе неподвижно, будто застыл вместе со всеми словами, которые никто не решался произнести. В печи неровно потрескивали поленья, огонь метался по стенам беспокойными отблесками, и от этих теней горница казалась ещё мрачнее.
Посреди комнаты стояла молодая девушка. В красноватом свете пламени она выглядела почти ребёнком — тонкая, бледная, с опущенной головой. Она машинально перебирала конец своей длинной тяжёлой косы, словно пыталась уцепиться хоть за что-то привычное. Пальцы её мелко дрожали, плечи были напряжены, а на душе лежал камень: она чувствовала взгляды отца и матери, но поднять глаза не могла.
— Вы ведь и месяца под одной крышей не прожили, а уже до такого дошло. Что между вами случилось? — голос матери, Марины, был не строгим, а испуганным. В нём звучала такая тревога, что от неё становилось ещё больнее. Она смотрела на дочь, вернувшуюся в родной дом слишком рано, слишком неожиданно, и материнское сердце заранее чувствовало беду.
Варя молчала. Только слегка качнула головой, будто слова застряли где-то глубоко внутри и не желали выходить наружу. Слёзы жгли глаза, подступали к горлу, но девушка упорно сжимала руки. Нет, она не станет реветь при всех. Не даст им увидеть, насколько больно её ударили.
— Ну что ты молчишь? Тебя же спрашивают, — тяжело сказал отец, Тихон.
Он сидел за столом, положив перед собой большие рабочие руки, покрытые трещинами и старыми шрамами. Когда-то густые тёмные волосы его уже поседели, а во взгляде смешались усталость, тревога и недоумение. Эти руки умели держать топор, вести плуг, чинить крышу, таскать мешки, но сейчас они лежали беспомощно — словно и сам Тихон не знал, как защитить дочь от того, что уже случилось.
Варя глубоко вдохнула. Ком в горле не проходил, и ей казалось, будто на её плечи вдруг навалили весь мир.
— Не захотел Лука со мной жить, — наконец выдавила она почти шёпотом. — Сказал, чтобы я домой шла.
— Это ещё как понимать? — Тихон резко отодвинулся от стола. На лице его было такое изумление, будто он услышал невозможное. — Месяц назад расписались, людей собрали, он сам свататься приходил, всё чин по чину было. Что же теперь не так? Смотри, Варька, если ты сама чего натворила, я покрывать не стану. Замуж вышла — значит, дом твой теперь у мужа. Собирайся и ступай обратно.
— Погоди, Тихон, — Марина сразу подняла руку, останавливая мужа. — Не руби с плеча. Видишь же, на девчонке лица нет. Пусть придёт в себя, пусть расскажет. Не выгоняй её, не разобравшись.
Варя едва слышно сказала:
— Я сперва с мамой поговорю.
— Ну, раз с мамой, так с мамой, — проворчал Тихон, поднимаясь. — Сами тут разбирайтесь. А я ведь говорил: больно всё быстро у них вышло. Слишком скоро он жениться надумал. Не послушали.
Он натянул старенький ватник, сердито хлопнул дверью и вышел во двор, в холодный сумрак.
В горнице остались только мать и дочь. Долго слышался приглушённый шёпот, сбивчивый, прерывающийся тяжёлыми вздохами Марины. Варя клялась, уверяла, объясняла, то сбивалась, то снова начинала говорить. Её глаза, полные боли и унижения, искали у матери хотя бы одного — веры.
Потом Марина, будто постарев сразу на несколько лет, отправила дочь к старшей сестре, жившей неподалёку, а сама, собравшись с силами, вышла во двор к мужу.
Тихон рубил дрова так, словно перед ним лежало не полено, а сама несправедливость. Топор взлетал и падал с глухим стуком, раскалывая тишину.
— Тихон, — тихо окликнула Марина. — Ты знаешь, что наш зятёк придумал? Сказал, будто Варя у нас… порченая. Поэтому и жить с ней не желает.
Топор застыл у Тихона в руках.
— Как это — порченая? — медленно переспросил он. — Когда это она успела? Она кроме Луки никого и не знала. Девка у нас смирная, домашняя. Или мы чего-то не доглядели?
— Эх ты, отец… — Марина горько покачала головой. — Ты уже и поверить готов. А я дочери верю. Клянётся она, что до него никого не было. Да я и сама вижу: нет в ней вины. Чистая она. Растерянная, обиженная, но не виноватая.
— Если врёт Лука, зачем ему такое говорить? — Тихон нахмурился. — И почему через месяц? Сразу что ли не мог отказаться, если ему что не так?
— Вот и я о том. Молчал, жил, а теперь выгнал. Что у него в голове повернулось?
— Нет, — Тихон с силой вогнал топор в колоду. Дерево жалобно треснуло. — Так это дело не оставлю. Пойду к сватам. Пусть скажут, за что нашу дочь позорят. Не хотели брать — не надо было брать. А честь девичью топтать я не позволю.
— Не горячись, Тихон. Сначала остынь. С кулаками туда идти нельзя. Там слова нужны, а не драка.
Лука жил со своей семьёй через две улицы, в маленьком домике, доставшемся ему от бабки. Домик был аккуратный, почти игрушечный: низкий забор, крыльцо, пара яблонь у окна. Именно там началась их недолгая семейная жизнь — и там же закончилась так резко, будто кто-то оборвал нитку.
На следующий день Марина и Тихон пошли к зятю. Застали его во дворе: он разгребал снег, который выпал ночью тонким белым слоем. Высокий, крепкий парень, увидев тестя с тёщей, смутился и отвёл глаза.
— Здравствуй, зять, — Тихон подошёл почти вплотную. Голос его был спокойным, но в этом спокойствии слышался металл. — Ну, рассказывай. По какой такой причине ты мою дочь со двора выставил?
— И вам здравствовать, — Лука выпрямился, оперевшись на метлу. — Я её не выгонял. Просто сказал, что нам лучше разойтись.
— Ты что, с ума сошёл? — Тихон сжал челюсти. — Вас в сельсовете расписали зачем? Девка теперь дома плачет, люди спрашивать будут. Ты на неё грязью кинул, а она ведь с чистым сердцем к тебе пришла.
Лука переступил с ноги на ногу. Снег садился ему на ресницы и тёмные волосы.
— Я ей всё сказал. Разводиться будем. И точка.
— Так скажи причину, — вмешалась Марина. Она смотрела на него с мольбой и болью. — Что случилось? Чем она тебе не угодила? Говори прямо, не прячься.
— Не стану я с ней жить, — упрямо произнёс Лука, впиваясь пальцами в черенок метлы. — Порченая ваша Варя.
Тихон резко дёрнулся, будто его ударили.
— Если так, почему месяц молчал? — глухо спросил он. — Сразу не понял? Зачем свататься пришёл? Зачем людей собирал? Зачем клялся перед всеми?
— Понял, — буркнул Лука. — Думал, привыкну. Не вышло. Не люблю я её.
— Ах ты бесстыжий, — Марина вся задрожала, щёки её вспыхнули. — Взял девку, пожил, а теперь назад? Как ей людям в глаза смотреть? Врёшь ты. Не верю я тебе. Дочь свою знаю. Это ты её оговариваешь.
— Думайте что хотите, — отрезал Лука. — А я вашу дочь возвращаю. Не бил, не трогал, целая она. Забирайте.
— Господи, да где ж такое видано… — Марина схватилась за грудь. Голос её стал слабым. — Родное дитя, как ненужный мешок, обратно возвращают. Зачем же ты за ней бегал? Она ведь на тебя сперва и не смотрела. Сам свататься примчался, сам уговаривал.
— Марина, сядь, — Тихон подхватил жену под руку. Гнев его на мгновение уступил место испугу. — Сядь на лавку. Мы сейчас к родителям его пойдём. Пусть они отвечают за сына.
— Да не так я сказал, — начал оправдываться Лука, заметив, что всё становится серьёзнее. — Но жить всё равно не буду.
— Лучше молчи, — процедил Тихон. — А то я за себя не отвечаю.
Он повёл жену к калитке, но тут навстречу им вышла Ксения, мать Луки. Будто стояла неподалёку и ждала, когда разговор дойдёт до неё.
— Вот и сватья, — горько сказала Марина. — Может, ты объяснишь, зачем твой сын нашу дочь позорит? Сначала в жёны взял, а теперь за дверь выставляет. Она тебе что, вещь какая?
Ксения поправила платок и вздохнула.
— Ой, Марина, я и сама толком не знаю. Мы с отцом пытались выспросить, он молчал, а потом сказал, что Варя ваша уже до него не чистая была. Мол, кто-то у неё был. А мой что? Не смог простить, вот и всё.
— Ты думай, что говоришь, — Тихон повысил голос так, что на улице стало тихо. — Не было у неё никого. Честную дочь мы отдали. А ваш сын её в грязь втоптал. Не хочет жить — пусть так и скажет. Но клеветать не смейте.
Ксения прищурилась.
— А ты откуда знаешь? Я своему сыну верю.
— Тьфу на вас, — Тихон с досадой сплюнул в сторону. — Живите как знаете. Мы переживём и эту грязь, и людские пересуды. Пошли, Марина. Нечего тут стоять. Пустомеля ваш Лука. Не зря мне он сразу не по душе пришёлся.
— Вещи-то Варины надо забрать, — тихо напомнила Марина.
— Да забирайте, — быстро сказал Лука, обрадовавшись, что разговор заканчивается. — Когда хотите.
— Дай мне пару дней, — бросил Тихон. — Приду в себя, приеду на лошади и всё вывезу.
Домой они шли молча. Первый снег мягко ложился под ноги, но ни белизны, ни встречных людей они будто не замечали. Марина всё же заговорила первая:
— Ладно бы никто не узнал. Так ведь начнут спрашивать. А Ксения станет шептать, сына оправдывать. За что нам такое? Сидела Варя дома, никуда не рвалась. А тут Лука — словно вихрь налетел. Пару раз на крыльце постояли, а он уже в сельсовет зовёт. Дочь и опомниться не успела. А я ещё радовалась: раз берут, значит, судьба.
Варины вещи перевозили всей семьёй. Подвода, запряжённая крепким мерином, тихо скрипела полозьями. Луки дома не оказалось — он будто нарочно куда-то исчез. Ксения стояла на крыльце и наблюдала за сбором вещей с холодным, напряжённым лицом.
Когда уже собирались трогаться, из-за угла появился отец Луки. Он кивнул, пытаясь поздороваться, но Тихон только метнул в него такой взгляд, что тот сразу потупился. Щёлкнула вожжа, и подвода медленно двинулась прочь.
До самого дома никто не сказал ни слова. Так же молча внесли в избу сундуки, узлы, перину, подушки. Марина развернула постель, которую сама когда-то готовила младшей дочке, разгладила вышитые наволочки и вдруг вспомнила, как складывала это приданое, ещё не зная, кому достанется её Варя. От этой мысли она тихо заплакала.
Вскоре прибежала старшая дочь Кира. Она даже пальто не сняла — сразу подошла к сестре и крепко обняла её. И Варя, которая до этого держалась, не проронив ни слезинки даже ночью в подушку, вдруг уткнулась Кире в плечо и разрыдалась. Тихо, без голоса, но так отчаянно, будто наконец позволила себе сломаться.
— Пойдём, — сказала Кира мягко. — Расскажешь мне всё. До последнего слова. Полегче станет.
Она увела сестру в горницу, подальше от родителей.
Только с Кирой Варя стала понемногу понимать, что многое не хотела видеть сама. Лука охладевал к ней не сразу, но всё заметнее, а она объясняла его угрюмость собственной неумелостью. Приученная матерью к порядку, она выметала каждый угол, готовила то, что он любил, старалась быть ласковой, ловила его взгляд, будто молча просила: «Посмотри, я же для тебя стараюсь».
Марина вошла тихо, присела на край лавки и сказала то, о чём уже успела подумать:
— А что если Варя не одна от него ушла? Вдруг дитё будет? Как тогда?
— А что тогда? — Кира нахмурила густые тёмные брови. — Приведём Луку хоть на верёвке. От родного ребёнка не отвертится. Закон за нами.
В глазах Вари неожиданно мелькнул огонёк. Слова матери дали ей маленькую, робкую надежду. Видно, сердце её ещё не отпустило мужа, всё ещё держалось за призрачную мечту, что он одумается.
— Не знаю, — честно сказала она. — Может, и хорошо было бы, если бы маленький появился.
— Дурочка ты моя, — с жалостью и нежностью сказала Марина. — Ладно. Поживём, посмотрим.
— Ты к нам чаще приходи, — предложила Кира. — С ребятишками посидишь, отвлечёшься. Надо тебе выбросить этого неблагодарного из сердца.
— Может, её вообще куда отправить? — осторожно сказала Марина. — В Сосновке родня есть. Пожила бы там какое-то время.
— Ну уж нет, мама, — возразила Кира. — Что она там, у родни, делать будет? Прятаться? От кого? От собственной жизни?
Они замолчали. Каждая думала о своём. В сенях скрипнула дверь, послышались тяжёлые шаги, потом низкие голоса. Тихон вернулся не один.
По громкому, уверенно раскатистому голосу сразу стало понятно: пришла тётя Полина, двоюродная сестра Тихона. Женщина она была властная, широкая душой и характером, способная одним словом поставить на место половину деревни. Она вошла в горницу без лишних приглашений, и её статная фигура будто заполнила всё пространство.
— По кому тут поминки устроили? — спросила она, оглядев хмурые лица. — Чего сидите, как мокрые воробьи? Что потеряли-то?
Голос её был такой громкий, что, казалось, его слышали даже соседи.
— Полина, ты разве не слышала, какая беда у нас? — начал Тихон.
— Слышала. И что теперь? Лечь рядом и завыть? — отрезала она. — А ну, девки, гостью встречайте. Или у вас в доме уже и за стол позвать некому?
Она была старше и Вари, и Киры, и самой Марины, поэтому называла их «девками» спокойно, без насмешки, по-свойски, но так, что спорить никому не хотелось.
Все вышли из горницы, накрыли стол простой деревенской едой и долго снова обсуждали случившееся. Полина слушала, слушала, потом хлопнула ладонью по столу.
— Всё, хватит мне уши мучить. Я не плакать пришла, а дело предлагать. Варя, хочешь в сельсовете работать? Под моим началом.
— Я? — Варя растерянно подняла глаза.
— А кто же ещё? К тебе говорю. Мне бухгалтер нужен. Дядя Миша, счетовод наш, совсем сдал. Каждый день ноет: «Отпусти, Полина, цифры перед глазами скачут».
— Я ведь не умею, — тихо сказала Варя.
— И правда, Полина, — вмешалась Марина. — Откуда ей уметь? У неё только школа. Она в город учиться просилась, а мы не пустили. Боялись города. А теперь вот хоть на улицу не выходи — все будут спрашивать, почему от мужа вернулась. Может, и правда лучше на фабрику её отправить, там после школы берут.
— Спрятать девку хотите? — Полина резко посмотрела на Марину. — Значит, сами считаете, что виновата, раз прятать собрались.
— Да что ты, нет! — всплеснула руками Марина. — Нет на ней вины.
— Тогда нечего её с глаз долой убирать. Уехать легко. А вот остаться здесь, пережить, выдержать чужие языки — вот где сила нужна. — Полина сжала крепкий кулак. — Если Варя не виновата, пусть ходит с поднятой головой. Спросят — скажет: Лука самодур, жить с ним не захотела. А всё остальное пусть мимо ушей летит.
— Верно, тётя Поля, — поддержала Кира. — Я тоже так думаю.
— А как она работать будет, если счетоводству не училась? — Марина всё ещё сомневалась.
— Согласится — дадим направление на курсы. В город ехать не надо, в райцентре теперь обучают. Быстро научат. Хочет — будет на молоковозе ездить, с шофёром договорюсь. Хочет — временно в общежитии поживёт.
— А вдруг у меня не выйдет? — Варя неуверенно посмотрела на тётку.
— Слушай, трусиха, — усмехнулась Полина, — на курсах учиться не страшнее, чем замуж выходить. Думай быстрее. Не согласишься — другую найду.
Варя вдруг поднялась. Выпрямила спину, словно с плеч у неё сняли часть тяжести, и сказала уже гораздо твёрже:
— Я согласна. Когда ехать?
— Вот теперь узнаю нашу кровь! Через неделю поедешь.
Новые хлопоты закружили Варю так быстро, что дни стали лететь один за другим. В доме словно снова появился воздух. Родители говорили уже не только о позоре и беде, а о курсах, бумагах, дороге, тетрадях. «Дочка учится», — с осторожной гордостью повторяла Марина.
Варя возвращалась с занятий усталая, но с живыми глазами. По вечерам сидела над учебниками до поздней ночи, выводила цифры, училась заполнять бумаги, а утром снова спешила в райцентр. И всё же, ложась спать, она часто думала о Луке. В сердце ещё теплилась глупая надежда: вдруг он встретит её где-нибудь, остановит и скажет, что всё было неправдой, что он ошибся, что надо вернуться. Тогда они всё начнут заново и будут жить долго-долго…
С такими мыслями она засыпала.
К весне Варя уже работала в сельсовете. Сидела в маленьком кабинете за столом, заваленным бумагами, и иногда так увлекалась, что не поднимала головы часами. Лука к ней не приходил. На улице тоже будто не попадался — видно, ходил другими дорогами, обходил стороной.
Однажды вечером Кира пришла к родителям и сразу потянула сестру в горницу.
— Ты только не реви, — горячо зашептала она. — Вы уже разведены, жалеть нечего.
— Что случилось? — Варя почувствовала, как внутри всё похолодело.
— Говорят, Лука жениться собрался.
— Как жениться? На ком?
— На Лизе Семёновой. Помнишь? Такая тихая, статная, ходит будто лебёдушка.
Лизу Варя помнила хорошо. Та и правда считалась первой красавицей в селе — высокая, ладная, с плавной походкой.
— Значит, её выбрал, — губы Вари дрогнули. Казалось бы, она уже начала жить дальше, но новость ударила так, будто по старой ране снова провели ножом.
— Не плачь, — сказала Кира. — Всё, ушла вода, назад не вернуть. Он твоих слёз не стоит.
— Что вы там шепчетесь? — позвал Тихон. — Говорите вслух, чтобы и мы знали.
Сёстры вышли к столу, и вскоре Марина с Тихоном узнали о новой женитьбе бывшего зятя.
— Не думала я, что они так с нами поступят, — горько сказала Марина. — Теперь увижу Ксению — в глаза ей плюнуть захочу. Дочку нашу со двора выгнали, а следом другую ведут.
— А я сейчас пойду и скажу им всё, что думаю, — Тихон резко поднялся, начал натягивать сапоги. Лицо его налилось кровью.
Женщины бросились к нему.
— Не ходи, Тихон, — просила Марина. — Наломаете там дров, потом ещё в милицию побегут. Ещё больше разговоров будет.
Тихон всё-таки натянул сапог и посмотрел на дочь.
— Варька, ты чего молчишь? Пойдём со мной. Хоть в глаза ему плюнешь.
— Папа, успокойся, — Кира вцепилась ему в руку. — Я бы сама пошла, да толку? У неё только жизнь налаживаться начала. Работает, тётя Поля хвалит. А пойдём — снова всё всколыхнём. Да людям только повод дадим языки почесать.
— Правда, Тихон, сядь, — Марина удерживала мужа за плечи. — Люди и сами поймут, кто прав. Мне уже не раз говорили, что Луке не верят, нас жалеют. Пусть женится. Может, уедут куда-нибудь, не будут глаза мозолить.
Но Лука с новой женой никуда не уехали. Остались в селе, жили на виду у всех. Варя постепенно успокоилась, смирилась, старалась не думать о нём. Только глубоко внутри всё ещё оставалась тихая, ноющая боль.
Летом в конторе становилось почти хорошо. Окна открывали настежь, и с улицы тянуло запахом травы, пыли, липового цвета. В берёзах над двором без умолку щебетали птицы, и это однообразное пение почему-то успокаивало.
Варя снова начала ходить в клуб: каждую неделю там показывали новое кино. Однажды перед сеансом к ней подошёл местный балагур Петька, улыбнулся и взял её под локоть.
— Ну что, проводить тебя потом?
Варя осторожно, но решительно высвободила руку.
— Зачем? Я дорогу знаю.
— Как зачем? Может, жениться собираюсь, — ухмыльнулся он.
— Замужем я уже была. Больше не надо.
— Так раз была, значит, всё знаешь, — не унимался Петька. — Пойдём, Варёк, прогуляемся. Ночь-то хорошая.
Она посмотрела на него так холодно и ясно, что улыбка у него сразу сползла. Петька что-то пробормотал и поспешил отойти. Варя потом ещё вспоминала этот случай и с тихим удовлетворением думала, что теперь куда лучше видит пустые намерения.
Как-то в обеденный перерыв контора опустела. Все разошлись, а Варя задержалась — надо было закончить отчёт. Вдруг на крыльце послышались осторожные шаги. Старые половицы в коридоре жалобно заскрипели.
Шаги были нерешительные, будто человек впервые вошёл в это здание и не знал, куда идти. Варя вышла из кабинета. В полутёмном коридоре стоял молодой мужчина с дорожным чемоданом. Ботинки его были покрыты пылью, плащ висел на руке. Увидев девушку, он смущённо поправил очки.
— Здравствуйте. А где все?
— Здравствуйте. А вам к кому? Сейчас обед. Подождите примерно час.
— Мне бы к председателю, — мужчина сделал шаг ближе. За стёклами очков Варя заметила внимательные, усталые, но добрые глаза. — У меня направление. Наверное, ему уже сообщили.
— Так вы новый агроном? — догадалась она.
— Совершенно верно. Агроном, — он поставил чемодан и улыбнулся открыто, немного смущённо. — Викторов Сергей Николаевич.
— Варя Тихоновна. Бухгалтер. Вернее, пока помощница бухгалтера, — поправилась она и неожиданно почувствовала, что сердце забилось быстрее.
— А где кабинет председателя? И чемодан бы куда-нибудь поставить.
— Оставьте у нас в кабинете. До вечера здесь открыто.
Он занёс чемодан, но пыльный плащ всё ещё держал в руках.
— Вот не сообразил сразу, надо бы его вытряхнуть, — сказал он и пошёл к крыльцу.
Варя достала чистое полотенце и показала на рукомойник во дворе.
— Вон там можно умыться.
— Спасибо. Это как раз кстати, — он остановился и посмотрел на неё. — Извините, Варя Тихоновна. Вам ведь обедать надо, а я тут отвлекаю.
— Ничего. Я всё равно задержалась.
«Надо же, такой молодой — и уже в очках», — думала Варя, возвращаясь в кабинет. В селе очки носили в основном пожилые, поэтому молодой мужчина в тёмной оправе казался ей почти городским, непривычным.
— Вы прямо из города к нам? — спросила она.
— Да. По распределению.
Варя вдруг подумала, что он, наверное, голоден после дороги.
— Может, вам пообедать? Правда, сейчас кормят на полевом стане, отсюда не близко.
— Ничего, обойдусь.
— Зачем же обходиться? Пойдёмте, я чаем напою. У меня пироги есть, мы вчера с мамой пекли. И сало есть. Вы сало едите?
Сергей Николаевич улыбнулся.
— А почему нет? У меня дед в деревне жил, я к нему часто приезжал. Сало очень даже уважаю.
Варя постелила на стол чистое полотенце, разложила пироги, нарезала сало, достала кружки. Сергей посмотрел на еду и покачал головой.
— Нет, так неправильно. Вы это себе принесли. Не обязаны же меня кормить.
— Ешьте, — Варя подвинула к нему тарелку. — Председатель меня за это только похвалит, — быстро придумала она.
— Тогда и я поделюсь, — сказал Сергей. — Матушка в дорогу свёрток положила, а я так и не открыл.
Он достал свою еду, но больше смотрел на Варины пироги и смущённо держал кружку с горячим чаем.
Председатель и правда потом похвалил Варю за то, что она приветила молодого специалиста. Сергея Николаевича поселили на квартиру к одинокой бабушке Аграфене. Новый агроном оказался грамотным, спокойным и работящим. В конторе к нему быстро привыкли, а председатель даже гордился: теперь у хозяйства есть настоящий специалист с дипломом. А опыта если и не хватало, так рядом был старый агроном, уже на пенсии, но всегда готовый подсказать.
Каждое утро Сергей Николаевич первым делом заходил поздороваться с Варей.
— А сало, Варя, было замечательное. Такого вкусного давно не ел.
— Я бы ещё принесла, — отвечала она, — да теперь до осени ждать придётся. То были остатки, что удалось сохранить.
— Я не намекаю, — смутился он. — Просто вспомнил, какое вкусное.
Он подошёл к её столу, достал из внутреннего кармана пиджака плитку шоколада и положил перед ней.
— Ой, это зачем?
— Это вам, Варя, — сказал он и сам покраснел. Потом быстро вышел, будто боялся услышать отказ.
Всё лето они переглядывались, обменивались короткими фразами, улыбками, но нигде, кроме конторы, не встречались. Дома уже заметили перемену в Варе: на работу она уходила с лёгким лицом, возвращалась задумчивая, иногда улыбалась сама своим мыслям.
Только к концу августа на её лице появилась тревога: Сергей ждал в гости мать.
— Варя, — сказал он однажды, заметно волнуясь, — матушка моя приезжает. Хочет посмотреть, как я устроился. Не сочти за дерзость, но раз мы с тобой… друзья, приходи посидеть с нами.
— Я? — Варя растерялась. — А вашей маме это понравится? И что я скажу?
— Понравится. Я ей давно писал, как ты меня встретила, как помогла, какие здесь люди хорошие. Приходи, Варя. Ей будет приятно. И мне тоже, — последние слова он произнёс почти шёпотом.
Вечером Варя рассказала обо всём матери. Тихон сидел с газетой и делал вид, что читает, но слушал каждое слово.
— А чего тут думать? — наконец сказал он. — Он же не один будет, мать приезжает. Пусть Варька сходит. Только моё условие такое: потом его к нам зови. Сходишь к ним — приглашай в дом. Посмотрим, что за человек.
Варя напрасно боялась. Вера Петровна, мать Сергея, оказалась женщиной тёплой, разговорчивой и очень простой. Вариному приходу она искренне обрадовалась, расспрашивала её о работе, о семье, о селе. Уехала она через неделю, а Сергей вскоре, как и обещал Тихон, пришёл в дом Вари.
После этого они встречались до самой зимы. Когда Сергей сделал предложение, Варя долго не решалась ответить согласием. Ей хотелось верить, но страх прежней ошибки крепко держал за сердце. В конторе на них уже посматривали с улыбкой, шептались о свадьбе и одобрительно кивали.
В день свадьбы снег падал крупными мягкими хлопьями, укрывая землю белым сияющим полотном. В доме было тепло, печь весело потрескивала, на столах стояли миски с пирогами, пахло сдобой, чаем и праздником. У ворот уже собирались гости, встречая молодых.
— Жених в очках, значит, учёный человек, — уважительно сказала какая-то тётка.
Кира тихонько рассмеялась.
— Сергей Николаевич и без очков умный, — сказала она, поправляя нарядный платок, и с гордостью посмотрела на Варю — счастливую, светлую, будто заново родившуюся.
Через год молодой семье выделили новый дом — только что построенный, как раз для специалистов. А через пять лет у Викторовых уже росли двое весёлых, шумных ребятишек. Сергея Николаевича уважали во всём районе: за знания, трудолюбие, спокойный ум и честную работу. Вскоре ему предложили повышение и переезд в райцентр. Варя с Сергеем долго советовались и всё же согласились. Больше всех жалел председатель: где теперь найти такого агронома?
Лука с Лизой сначала жили тихо. Но потом по селу всё чаще стали говорить, что у них нелады. Лука ревновал жену ко всем подряд, ссорился, подозревал, придирался. Поговаривали, что Лиза даже уходила от него на время. Если бы не двое детей, может, и ушла бы совсем. Так и жили они оба угрюмые, молчаливые, будто каждый день несли на себе тяжёлую ношу.
Родители Вари со временем отпустили старую обиду. При встрече с бывшими сватами здоровались, хотя прежней теплоты между ними уже не было и быть не могло. Ксения, увидев Марину, часто опускала глаза, а иногда тихо спрашивала:
— Как там Варя? Хорошо живёт?
Потом вздыхала и медленно шла к своему дому.
Когда дети Вари Тихоновны и Сергея Николаевича выросли, в селе почти никто уже не вспоминал тот давний случай, когда Лука сказал: «Возвращаю вам вашу дочь». Разве что две старушки на завалинке иногда, перебирая прошлое, вспоминали эту историю и качали головами.
Сергей Николаевич так и остался с семьёй в райцентре, хотя его не раз звали в город. А вот их сын и дочь, окончив школу и поступив в институт, едва ли собирались возвращаться назад. У них была своя дорога, большой город, новые планы.
— Что поделаешь, — с лёгкой грустью говорил Сергей. — Дети выросли, вылетели из гнезда. Пусть идут дальше. На то они и дети, чтобы шагнуть дальше нас.
— Серёжа, поешь и отдохни, — ласково сказала Варя, поправляя скатерть. — Ты опять вчера с бумагами до полуночи сидел, а сегодня воскресенье.
— Слушаюсь, Варечка, — улыбнулся он и лёг на диван, закинув руки за голову.
Он почти сразу задремал. Варя сидела рядом и смотрела в окно. За стеклом медленно кружился пушистый снег — такой же тихий и белый, как в день их свадьбы. Он ложился на землю мягким покрывалом, будто закрывал всё старое: обиды, боль, унижение, чужие слова.
Она подошла к мужу и увидела, что он спит с лёгкой улыбкой. Взяла мягкое шерстяное покрывало и осторожно укрыла его. Потом, спокойная и счастливая, пошла на кухню убирать посуду. И каждый её шаг был наполнен тихой, светлой музыкой той жизни, которую когда-то даже не мечтала получить.