Сестра шесть лет не навещала больную мать, но через три дня после её смерти потребовала половину квартиры
— Значит, мама так и не составила завещание?
Голос сестры звучит в телефонной трубке холодно и деловито. Ни приветствия, ни вопроса о том, как я себя чувствую. Сразу о наследстве.
— Здравствуй, Алла. Нет, завещания нет, — отвечаю я, крепче сжимая телефон. — Когда ты приедешь?
— Послезавтра. Уже нашла подходящий рейс. А мамины серьги где? Те самые, с бриллиантами?
Шесть лет.
Именно столько сестра практически не появлялась рядом с матерью.
За всё это время она приехала всего дважды. Звонила примерно раз в три месяца. Двадцать четыре коротких разговора за шесть лет.
Мама умерла позавчера.
А первые вопросы Аллы — о завещании и драгоценностях.
— Серьги лежат на месте. Приезжай, тогда всё обсудим.
— Хорошо. Только ничего там не трогай. Это принадлежало маме.
Я молча завершаю разговор.
Стою посреди маминой спальни и смотрю на кровать, на которой ещё несколько дней назад она лежала. Тяжело дышала, иногда хрипела. Я смачивала ей губы водой, меняла подгузники, осторожно переворачивала через каждые два часа.
Так продолжалось шесть лет.
А Алла звонила и спрашивала:
— Как мама?
Я отвечала:
— Плохо.
Она говорила:
— Ну, держись.
И отключалась.
В пятницу вечером сестра появляется на пороге.
На ней новая светлая шуба до колен. Наверняка очень дорогая.
— Привет, — произносит она, снимая тёмные очки и внимательно разглядывая меня. — Ты сильно похудела.
— Здравствуй. Заходи.
Алла проходит внутрь и начинает осматриваться.
Я замечаю, как её взгляд скользит по старому серванту, комоду, шкафам и полкам.
Она что-то ищет.
— Когда были похороны?
— Я тебе писала.
— Ах да, точно. — Алла рассеянно кивает. — Я находилась в командировке, поэтому не смогла приехать раньше.
В командировке.
Конечно.
Кажется, её командировка длилась все последние шесть лет.
— Документы где? — спрашивает она, опускаясь на диван.
— Какие именно?
— Свидетельство о смерти. Нам ведь нужно идти к нотариусу и оформлять наследство.
Я сажусь напротив и внимательно смотрю ей в лицо.
Алла старше меня на восемь лет. Ей пятьдесят два. Она прекрасно выглядит: ухоженная кожа, аккуратно окрашенные волосы, свежий маникюр, подтянутая фигура.
Я перевожу взгляд на собственные руки.
Ногти коротко подстрижены, кожа грубая от постоянной стирки, уборки и лекарств.
— Все бумаги у меня. Свидетельство уже получила.
— Отлично. А квартира была оформлена на кого?
— На маму. Она приватизировала её много лет назад.
— Тогда делим поровну, — уверенно заключает Алла, словно подводит итог деловой встречи. — Половина достаётся тебе, половина — мне.
Я молчу.
Смотрю на родную сестру и думаю о том, что она шесть лет не видела нашу мать.
Все эти годы я одна меняла подгузники. В среднем по пять штук в день. Получается больше десяти тысяч за всё время.
Я поднимала маму, пересаживала, кормила с ложки, вставала по ночам, когда она стонала или звала меня.
А Алла жила в Москве, развивала карьеру и путешествовала.
На её странице в социальных сетях — фотографии из Парижа, Праги, Барселоны, Рима и Стамбула.
А я сидела в этой квартире и подсчитывала, хватит ли денег на лекарства до зарплаты.
— А серьги где? — снова спрашивает Алла.
— В шкатулке на комоде.
Она тут же поднимается и направляется в мамину спальню.
Я слышу, как открывается крышка шкатулки.
Через минуту сестра возвращается, держа в ладони золотые серьги с небольшими бриллиантами.
Мама надевала их только по особым случаям.
— Вот они, — говорит Алла, рассматривая камни на свету. — Красивые. И, похоже, настоящие.
— Настоящие. Папа подарил их маме на тридцатую годовщину свадьбы.
— Я помню. Значит, серьги заберу я?
Я снова ничего не отвечаю.
Алла поднимает на меня глаза.
— Почему молчишь? Ты ведь не думаешь, что всё должно остаться только тебе?
— Нет, не думаю.
— Тогда что тебя не устраивает?
Я встаю и подхожу к окну.
На улице уже темно.
Холодный ноябрь.
Мама всегда говорила, что любит этот месяц за тишину и спокойствие.
Я ноябрь ненавижу.
Именно в ноябре шесть лет назад её состояние резко ухудшилось.
Всё началось после диагноза.
Я до сих пор помню слова врача:
— Готовьтесь. Болезнь будет развиваться долго и тяжело.
Он оказался прав.
Первые два года мама ещё могла передвигаться самостоятельно.
Потом начала часто падать.
Затем перестала вставать без помощи.
Позже ей стало трудно глотать.
А потом почти исчезла речь.
Я позвонила Алле сразу после того, как нам сообщили диагноз.
— Алла, мама серьёзно больна. Врачи говорят, что болезнь быстро прогрессирует.
— Ничего себе… Бедная мама.
— Тебе нужно приехать.
— Конечно, скоро приеду. Просто сейчас у меня срочный отчёт, никак не могу вырваться. Ты пока побудь с ней, хорошо?
— Хорошо.
Она появилась только через полгода.
На три дня.
Сидела рядом с мамой и рассказывала о своей работе, столице, новых ресторанах и насыщенной жизни.
Мама слушала и иногда кивала.
Тогда она ещё могла это делать.
— Ты молодец, что занимаешься мамой, — сказала Алла перед отъездом. — Я бы так не смогла. У меня нет таких способностей.
Нет способностей.
Оказывается, о матери можно не заботиться, если у тебя просто «нет способностей».
Следующий раз сестра приехала примерно через год.
На два дня.
К тому времени мама уже почти не поднималась.
— Ей стало заметно хуже, — произнесла Алла, глядя на неё.
— Намного хуже.
— Тебе тяжело?
— Очень.
— Может, устроить её в хороший пансионат?
Я посмотрела на сестру, не веря, что она говорит это всерьёз.
— Ты предлагаешь отправить мать в дом престарелых?
— А что такого? Тебе станет легче. Там за ней будут ухаживать специалисты.
— Алла, это наша мама.
— И что? В пансионатах работают профессионалы.
— Нет. Она останется дома.
— Как скажешь. — Сестра равнодушно пожала плечами. — Это твой выбор.
После этого она уехала.
А я осталась.
Следующие пять лет Алла не приезжала ни разу.
Она продолжала звонить.
Примерно раз в три месяца.
— Как мама?
— Хуже.
— Держись.
Вот и весь разговор.
А я действительно держалась.
Каждое утро вставала в семь часов, варила жидкую кашу, тщательно протирала её и кормила маму с маленькой ложки.
Потом умывала её, меняла одежду и постель.
После этого уходила на работу.
Я трудилась медсестрой в районной поликлинике с восьми утра до трёх часов дня.
После смены возвращалась домой, снова готовила, кормила, переодевала и мыла маму.
С мужем мы давно развелись. Детей у нас не было.
У меня оставались только мама и сестра.
По вечерам я включала телевизор и садилась рядом с кроватью.
Держала маму за руку.
Говорить она уже почти не могла, но иногда слабо сжимала мою ладонь.
Так я понимала, что она всё ещё слышит меня и чувствует моё присутствие.
Ночью приходилось просыпаться каждые два часа.
Я переворачивала её, давала лекарства, меняла подгузники.
Иногда мама начинала кричать.
Не всегда от боли.
Порой она просто не понимала, где находится и почему не может двигаться.
Я гладила её по волосам и шептала:
— Всё хорошо, мамочка. Я здесь. Я рядом.
Шесть лет.
Без нормальных выходных.
Без отпуска.
Без права сказать, что я больше не могу.
А в это время Алла публиковала фотографии из путешествий.
Вот она стоит возле Колизея.
Вот улыбается на фоне Босфора.
Вот гуляет по набережной в Ницце.
Под снимками были весёлые подписи:
«Жизнь прекрасна!»
«Наслаждаюсь каждой минутой!»
«Важно жить здесь и сейчас!»
Я смотрела на эти фотографии и думала о маме.
Она могла бы увидеть их, если бы ещё была способна держать телефон.
Но мама уже не могла.
Она лежала и часами смотрела в потолок.
И ни разу за эти годы Алла не сказала:
«Я приеду и заменю тебя хотя бы на несколько дней».
Она никогда не предлагала помощь.
Ни разу не спросила:
«Тебе хватает денег?»
Однажды я всё-таки позвонила сама.
— Алла, мне нужна твоя помощь. Для мамы необходимо купить функциональную кровать. Она стоит восемьдесят тысяч. У меня таких денег нет.
— Восемьдесят тысяч? — удивилась сестра. — Очень дорого.
— Да. Но без неё я скоро не смогу нормально поднимать маму.
— А более дешёвого варианта нет?
— Алла, это нужно нашей матери.
— Я понимаю. Но у меня сейчас тоже финансовые трудности. Покупаю квартиру в ипотеку. Давай вернёмся к этому через пару месяцев.
— Хорошо.
Через два месяца я снова набрала её номер.
— Алла, что насчёт денег на кровать?
— Каких денег? Ах да, вспомнила. Слушай, у меня сейчас проблемы на работе. Непредвиденная ситуация. Давай чуть позже, хорошо?
— Насколько позже?
— Может быть, ещё через два месяца.
Больше я не звонила.
Взяла кредит самостоятельно.
Восемьдесят тысяч под пятнадцать процентов годовых.
А примерно в это же время Алла полетела отдыхать на Мальдивы.
Выкладывала снимки с белого пляжа и бирюзового моря.
Три года назад я попросила её приехать на мамин день рождения.
— Алла, пожалуйста, приезжай. Маме будет приятно тебя увидеть.
— Не получится. У меня важный корпоративный тренинг.
— Это день рождения нашей мамы.
— Я понимаю. Но обучение уже оплачено. Пятьдесят тысяч, между прочим. Прости.
Я сама купила торт и накрыла небольшой стол.
Позвала соседку, тётю Риту. Она иногда помогала мне мыть маму, пока я находилась на работе.
Мы сидели втроём.
Мама всё время поглядывала на дверь.
Я знала, кого она ждёт.
— Мамочка, Алла не сможет приехать. У неё обучение.
Мама слабо кивнула.
В её глазах появились слёзы.
Она тогда уже почти не разговаривала, но всё же прошептала:
— Занята… моя дочка… занята…
Тётя Рита налила нам чай, старательно отводя взгляд.
А я разрезала торт и думала о том, что на тренинг стоимостью пятьдесят тысяч деньги нашлись.
А на билет до матери за шесть тысяч — нет.
После того дня мама почти неделю ничего не хотела есть.
Я кормила её через силу, а она отворачивалась.
Однажды, когда я меняла постельное бельё, она неожиданно заплакала.
Без звука.
Просто по щекам потекли слёзы.
— Мамочка, что случилось?
Она молчала.
Я села рядом и осторожно обняла её.
— Всё хорошо. Я с тобой.
Мама прижалась ко мне, словно маленький ребёнок.
Я гладила её по голове и сама с трудом удерживалась от слёз.
А Алла в тот вечер разместила фотографию с тренинга.
Улыбающиеся люди, яркий зал и подпись:
«Инвестирую в собственное развитие!»
Примерно через год мама окончательно перестала ходить.
Я поняла это однажды утром, когда пришла помогать ей встать.
Обычно она садилась на край кровати и ждала, пока я подхвачу её.
Но в тот день мама осталась лежать и посмотрела на меня виноватыми глазами.
— Не могу, — прошептала она.
— Что не получается, мамочка?
— Встать. Ноги… не слушаются.
Я попыталась помочь.
Подняла её, осторожно поставила на пол, крепко удерживая под руками.
Мама простояла всего несколько секунд.
Потом колени подогнулись.
Я успела поймать её и снова посадила на кровать.
— Ничего страшного. Сейчас немного отдохнёшь, потом попробуем ещё.
Но больше мы уже никогда не пытались.
С того дня мне приходилось буквально носить маму на руках.
Она весила около пятидесяти килограммов.
Я — немногим больше шестидесяти.
При каждом подъёме в спине что-то хрустело, руки начинали дрожать.
Но я продолжала.
Потому что другого человека рядом не было.
Я снова позвонила Алле.
— Мама больше не ходит.
— Совсем?
— Совсем.
— Нужно купить инвалидную коляску.
— Я уже купила. Одолжила деньги у коллеги.
— Хорошо, что нашла, у кого взять.
— Алла, я не справляюсь одна. Мне нужна помощь.
— И что ты предлагаешь? Найми сиделку.
— За какие деньги? Сиделка стоит около тридцати тысяч в месяц.
— Тогда я не знаю. Может, всё-таки рассмотреть пансионат?
— Нет.
— В таком случае придётся терпеть. Прости, но у меня ипотека, кредит за машину и уже оплачен отпуск на Кипре. Денег я дать не могу.
— Я не прошу денег. Приезжай хотя бы на выходные. Посиди с мамой, чтобы я могла спокойно сходить в магазин или в парикмахерскую.
— Лана, я не могу постоянно ездить туда и обратно. Это дорого и занимает много времени.
— Не постоянно. Хотя бы раз в месяц.
— Не получится. У меня своя жизнь.
После разговора я впервые за все эти годы не выдержала.
Села на пол в коридоре и разрыдалась.
Плакала до тех пор, пока мама не позвала меня из комнаты.
Я вытерла лицо, поднялась и пошла к ней.
— Что случилось, мамочка?
— Не плачь, — тихо сказала она. — Спасибо тебе.
— Не за что.
— Есть за что. — Мама взяла меня за руку. — Ты хорошая дочь.
Тогда я подумала:
если хорошая дочь — это я, то кто же тогда Алла?
Два месяца назад мама начала задыхаться.
Я проснулась среди ночи от странного хриплого звука.
Она лежала с открытым ртом и пыталась вдохнуть.
Дыхание было тяжёлым, свистящим.
Я включила свет.
Лицо мамы стало серым.
— Мамочка!
Она не ответила.
Только посмотрела на меня.
В её глазах был настоящий страх.
Я вызвала скорую помощь.
Машина приехала через двадцать минут.
Я считала каждую секунду.
Это были самые длинные двадцать минут в моей жизни.
Я сидела возле кровати, держала мамину руку и повторяла:
— Потерпи. Врачи уже едут. Всё будет хорошо.
Но ей становилось всё тяжелее.
Я видела, как она пытается вдохнуть и не может.
Приехавшие врачи быстро осмотрели её.
— Острая дыхательная недостаточность. Срочно госпитализируем.
Маму поместили в реанимацию.
Меня внутрь не пустили.
Я сидела в больничном коридоре на жёсткой скамейке и смотрела в тёмное окно.
Был октябрь.
Через три часа ко мне вышел врач.
— Состояние крайне тяжёлое. Будьте готовы к любому исходу.
Я кивнула и достала телефон.
Набрала Аллу.
После нескольких гудков она ответила.
— Да?
— Алла, маме очень плохо. Приезжай.
В трубке повисла пауза.
— Настолько плохо?
Я закрыла глаза и сильнее сжала телефон.
— Врачи говорят, что состояние критическое. Пожалуйста, приезжай.
— Лана, я понимаю, что всё серьёзно. Но врачи ведь иногда ошибаются? Может быть, она ещё поправится?
— Я не знаю. Но если нет, ты можешь не успеть.
— Хорошо. Попробую купить билет на завтра.
— Завтра может быть поздно. Сегодня есть ночной рейс. Лететь шесть часов.
— Ночной билет стоит пятнадцать тысяч.
— Алла, мама может не дожить до утра.
— Я понимаю. Но пятнадцать тысяч — большие деньги. А если она поправится и я зря прилечу?
Я молча смотрела на больничную стену.
В коридоре пахло лекарствами и хлоркой.
Где-то неподалёку плакал ребёнок.
— Алла, это наша мать.
— Я знаю. Давай договоримся так: если утром улучшения не будет, я сразу вылетаю.
— Хорошо.
Я завершила разговор и снова села на скамейку.
Достала платок, вытерла слёзы.
Рядом присела женщина примерно шестидесяти лет.
— Кто у вас там?
— Мама. В реанимации.
— А у меня муж. — Женщина протянула мне конфету. — Держитесь. Когда рядом кто-то есть, всё переносится легче.
Я поблагодарила и взяла конфету.
Но подумала:
я здесь одна.
Алла в Москве считает стоимость билетов.
А я жду новостей о маме.
Примерно через полчаса подошла медсестра.
— Вы дочь Анны Петровны?
Я резко поднялась.
— Да.
— Состояние стабилизировалось. Она снова дышит самостоятельно. Переводим в обычную палату.
Я опустилась обратно на скамейку.
Руки сильно дрожали.
Утром меня пустили к маме.
Она лежала очень бледная, с кислородными трубками в носу.
Увидела меня и попыталась улыбнуться.
— Живая я, — прошептала она.
— Живая, мамочка. Напугала ты меня.
— Алла… приедет?
Я не знала, что сказать.
Просто села рядом и взяла её за руку.
— Тебе нужно отдыхать.
Мама закрыла глаза.
Я отправила сестре сообщение:
«Мама стабилизировалась. Дышит самостоятельно. Перевели в палату».
Через час пришёл ответ:
«Вот и хорошо. Я же говорила, что рано паниковать. Главное, что всё обошлось».
Я смотрела на экран и не могла поверить.
«Обошлось».
Мама едва не задохнулась.
Я несколько часов сидела возле реанимации и не знала, жива ли она.
А для Аллы всё просто «обошлось».
Через неделю маму выписали.
Врачи сказали:
— Продолжайте лечение дома. Она очень слабая. Если дыхание снова ухудшится, сразу звоните в скорую.
Я заказала такси.
Двое мужчин помогли поднять маму на четвёртый этаж и уложить в кровать.
За помощь я отдала им две тысячи.
Денег почти не осталось.
Лекарства, больница, машина.
До зарплаты была ещё неделя.
Мама лежала и смотрела в потолок.
Я присела рядом.
— Хочешь чаю?
Она покачала головой.
— Алла… приходила?
— Нет, мамочка.
— Позвони ей.
— Не надо.
— Позвони. Скажи, что я хочу её увидеть.
Я достала телефон и набрала номер сестры.
— Алло?
— Алла, мама просит, чтобы ты приехала.
— Сейчас никак. Ближайшие две недели у меня работа без выходных.
— Она очень ослабла после больницы. Ей хочется увидеть тебя.
— Я понимаю. Но правда не могу всё бросить. Скажи, что приеду, когда закончу дела. Может быть, через пару месяцев.
— Через два месяца?
— Да. Поцелуй её от меня.
Я отключилась.
Посмотрела на маму.
— Она приедет, как только освободится.
Мама кивнула и отвернулась к стене.
Я увидела, как задрожали её плечи.
Она плакала тихо, чтобы я ничего не заметила.
Я вышла на кухню и заварила чай.
Стояла возле окна и смотрела во двор.
Дети играли возле песочницы.
Пожилые женщины сидели на скамейке.
Обычный спокойный день.
А внутри меня что-то окончательно сломалось.
Я поняла, что Алла не приедет.
Ни через два месяца.
Ни тогда, когда маме снова станет плохо.
Она всегда найдёт причину.
Отчёт.
Командировка.
Проект.
Обучение.
Отпуск.
Всегда будет что-то более важное.
Мама тоже это понимала.
Наверное, понимала уже давно.
Просто не хотела признать.
Я вернулась в спальню.
Мама продолжала лежать, повернувшись к стене.
— Мамочка, я здесь. Я всегда буду рядом.
Она протянула руку назад, нащупала мою ладонь и крепко сжала её.
— Знаю, доченька. Я знаю.
Мамы не стало позавчера.
Утром она ещё дышала.
Тяжело, с большими паузами.
Смотрела на меня.
В её глазах была такая глубокая усталость, что мне стало страшно.
— Мамочка, держись. Я рядом.
Она закрыла глаза.
В три часа двадцать минут дыхание остановилось.
Я ещё долго сидела возле кровати и держала её за руку.
Потом позвонила участковому врачу.
Он приехал, осмотрел маму и оформил необходимые документы.
Только после этого я набрала Аллу.
— Да?
— Алла, мамы больше нет.
Молчание.
— Когда?
— Сегодня. В три часа.
Снова долгая пауза.
— Ты все документы оформила?
Я не ответила.
Просто положила трубку.
И теперь сестра сидит в маминой квартире и требует серьги и половину жилья.
— Так что решаем? — повторяет Алла. — Квартиру делим поровну?
Я поворачиваюсь к ней.
— Делим.
— Хорошо. Потом продадим и разделим деньги.
— А где буду жить я?
— Ну… На свою половину что-нибудь купишь. Или снимешь жильё.
— На деньги от половины этой квартиры я смогу купить разве что комнату в общежитии.
Алла пожимает плечами.
— Я не виновата, что в вашем городе такая дешёвая недвижимость. Это рыночная ситуация.
Я снова сажусь на диван и внимательно смотрю на неё.
— Ты понимаешь, что мама шесть лет почти не вставала?
— Понимаю. И что?
— Ты понимаешь, что все эти годы я ухаживала за ней одна?
— Понимаю. Ты большая молодец.
— Молодец, значит.
— Да.
— А ты что делала эти шесть лет?
Алла выпрямляется.
В её взгляде появляется холод.
— Я работала. Строила карьеру. Зарабатывала деньги.
— И отдыхала на Мальдивах.
— Причём здесь Мальдивы?
— Ты шесть лет не приезжала к маме. Не помогла мне ни одним рублём. Почти не звонила. А теперь явилась и с порога заявила, что тебе нужна половина квартиры.
— Я ничего не требую! — Алла резко поднимается. — Я имею законное право. Она была моей матерью. Я тоже её дочь.
— Правда? Тогда где ты была, когда мама лежала в реанимации? Где ты находилась, когда я просыпалась по ночам от её криков?
— В Москве! Работала! У меня своя жизнь! Я не могла всё бросить и приехать сюда нянчиться!
— Нянчиться?
Я тоже встаю.
— Ты называешь это нянчиться?
— А как ещё?
— Заботиться о своей матери.
— Ну, ты и заботилась. Это было твоё решение.
— Моё решение, — медленно повторяю я. — Хорошо. Тогда и судьба квартиры будет моим решением.
Алла хмурится.
— Что ты имеешь в виду?
— Я не стану продавать квартиру.
— Ты не можешь решать одна. Она теперь принадлежит нам обеим.
— Именно. Половина моя. И я имею полное право отказаться от продажи своей доли.
— И что тогда?
— Я останусь жить здесь. А тебе выплачу стоимость твоей половины. Рыночная цена доли — примерно два миллиона двести тысяч. В течение года всё отдам.
Алла смеётся.
— У тебя нет таких денег.
— Возьму кредит.
— Кто тебе его даст с твоей зарплатой?
— Оформлю заём под залог своей доли.
Сестра качает головой.
— Ты ненормальная. Собираешься влезть в долги ради старой развалившейся квартиры?
— Не ради квартиры. Ради дома, в котором мы выросли. Ради места, где мама прожила последние годы. Где я была рядом с ней, пока ты отдыхала и путешествовала.
— Хватит меня обвинять!
— Нет, не хватит!
Я делаю шаг к ней.
— Ты приехала через три дня после маминой смерти. Первым делом спросила о завещании. Потом потребовала серьги. Ты ни разу не поинтересовалась, как я себя чувствую. Не обняла меня. Не сказала спасибо за то, что я была с мамой до самого конца. Ты сразу начала делить имущество.
— Потому что наследство нужно оформлять по закону!
— Хорошо. По закону тебе действительно положена половина. А если судить по совести?
— При чём здесь совесть?
— Ты правда не понимаешь?
Алла молчит.
Смотрит на меня с холодной злостью.
Затем резко поворачивается и хватает сумку.
— Я поеду в гостиницу.
— Забери серьги.
Я иду в мамину комнату, беру шкатулку и протягиваю её сестре.
— Держи. Пусть это будет твоя часть украшений.
Алла выхватывает шкатулку, даже не взглянув на меня.
Через несколько секунд входная дверь громко хлопает.
Я остаюсь одна посреди комнаты.
Слушаю тишину.
И впервые за шесть лет не ощущаю привычной тяжести на плечах.
Прошло три недели.
Я по-прежнему живу в квартире, где прошло моё детство.
В доме, в котором мама провела последние годы.
В месте, где я оставалась рядом с ней до самого конца.
Алла уверена, что заслуживает половину, потому что мы обе родные дочери.
Но быть дочерью — это не только иметь общую кровь и одинаковую фамилию.
Это поступки.
Это ежедневный выбор.
Это готовность остаться рядом, когда человеку трудно.
Шесть лет я была возле мамы.
Шесть лет Алла находилась далеко.
А теперь она вернулась и произнесла:
— Отдай мне половину.