Тёща сказала: «Не жалей меня»
В ту ночь мы с зятем застряли в дешёвом придорожном мотеле между небольшим посёлком и городом. За окном завывал ветер, напоминая голодного соседского пса, которого хозяева забыли впустить домой, а наша старая «Волга» заглохла прямо на трассе, будто окончательно устала от бесконечных поездок. Эвакуатор обещал добраться до нас лишь к рассвету. В мотеле пахло плесенью, сырой древесиной и чужими несбывшимися мечтами. Пружины кровати жалобно скрипели при каждом движении, словно собирались вот-вот рассыпаться.
Меня зовут Галина Ивановна, мне пятьдесят шесть. Роковой красавицей я себя никогда не считала, но и в старухи записываться пока не собиралась. Молодым женщинам я ещё вполне могла дать фору.
Напротив сидел Павел — мой зять. Высокий, худощавый мужчина с усталым взглядом и тёмной щетиной, из-за которой он напоминал героя какого-нибудь криминального фильма из девяностых.
Мы возвращались из деревни от моей сестры Валентины. Она до сих пор пекла пироги размером с крышку от большой кастрюли и угощала каждого гостя домашним самогоном, настоянным на травах по таинственному «дедовскому рецепту».
Моя дочь Ирина осталась в городе. У неё, как обычно, нашлась срочная работа, оказавшаяся важнее семейной встречи.
Вот так мы с Павлом и оказались вдвоём в гостиничном номере с двумя узкими кроватями и простынями, которые, судя по их виду, помнили ещё времена тотального дефицита.
— Ну что, Паша? — произнесла я, доставая из дорожной сумки бутылку пшеничной водки, предусмотрительно прихваченную из дома. — Не будем же мы сидеть здесь, как два пня посреди болота. Давай хоть немного согреемся, пока ждём этот несчастный эвакуатор.
Павел усмехнулся. В его глазах читалась привычная усталость человека, много лет живущего с Ириной.
Ему было всего тридцать два, но порой он выглядел так, словно уже целое десятилетие носил на плечах её непростой характер.
Я разлила водку по пластиковым стаканчикам — ничего приличнее в номере не оказалось.
Мы чокнулись так звонко, что, наверное, разбудили тараканов, прятавшихся где-то под обоями.
— За что выпьем, Галина Ивановна? — спросил Павел, медленно проглатывая первую порцию, словно в стакане был дорогой выдержанный виски.
— За то, чтобы наша жизнь не разваливалась так же часто, как эта проклятая «Волга», — ответила я и опрокинула стаканчик.
Горло обожгло, но уже через секунду приятное тепло разлилось по всему телу. Я неожиданно почувствовала себя моложе лет на двадцать.
— А то ты, Паша, ещё молодой мужчина, а вздыхаешь уже как старенький «Москвич» на крутом подъёме.
Он громко рассмеялся и откинулся на стуле.
Стул ответил ему долгим скрипом, словно тоже решил пожаловаться на тяжёлую судьбу.
— Это вы сейчас про Иру? — спросил Павел. — Она меня скоро действительно в гараж отправит. Каждый вечер новая претензия: то суп недостаточно солёный, то обувь стоит не на том месте, то я дышу слишком громко.
Я фыркнула и снова наполнила стаканчики.
Разговор быстро потёк, словно ручей после весеннего ливня.
Сначала мы обсуждали Валентину, которая пыталась напоить нас самогоном из трёхлитровой банки с выцветшей надписью «Компот, тысяча девятьсот семьдесят пятый год».
Затем незаметно перешли к собственной жизни.
Водка развязала языки, и вскоре мы разговаривали как давние приятели, случайно оказавшиеся в одном купе дальнего поезда.
— Послушай, Паша, — произнесла я, глядя на него поверх пластикового стаканчика. — А что у вас с Ириной вообще происходит? Ты мужчина заметный, молодой, здоровый. А она вечно ходит с таким лицом, будто целиком проглотила кислый лимон. Не согреваете вы друг друга, что ли?
Павел замялся.
Он медленно покрутил стаканчик в пальцах, словно надеялся обнаружить на дне готовый ответ.
— Не знаю, Галина Ивановна. Иногда мне кажется, что мы с ней напоминаем два оголённых провода. Только вместо искры постоянно происходит короткое замыкание. Я стараюсь, но Ире всё не нравится. Вы ведь сами знаете её характер.
Я прекрасно понимала, о чём он говорит.
Ирина действительно выросла упрямой. Вся в своего отца: если что-нибудь решила, её было невозможно переубедить.
Павел, видимо, устал от бесконечного недовольства жены.
Я подалась вперёд, чувствуя, как выпитое смягчает окружающий мир, и решила немного его поддразнить.
— А ты пробовал её как следует встряхнуть? Женщину иногда надо разжечь, как влажные дрова в холодной бане. Иначе они будут только дымить. Может, твоя Ирина просто давно остыла?
Павел поперхнулся и закашлялся.
Он уставился на меня с удивлением, в котором смешались смущение и неподдельный интерес.
— Вы сейчас серьёзно, Галина Ивановна? — наконец выговорил он, вытирая рот рукавом. — Мы ведь о вашей дочери говорим.
— Конечно, о ней, — рассмеялась я. — Дочь она мне или нет, а я прекрасно знаю, что ей требуется. Мне пятьдесят шесть, Паша. Я мужчин понимаю лучше, чем некоторые мужчины понимают самих себя. Думаешь, Ире нужны только букеты и ужины при свечах? Ей не хватает настоящего огня.