«Не зайдёт — соберёшься и уедешь». Через 20 дней жизни с 52-летней женщиной я сложил вещи и вернулся в свою однушку
Наверное, со стороны я сейчас прозвучу не самым достойным образом. Возможно, даже мелочно. Взрослый мужчина, а жалуется на запахи, какие-то пакеты и чужие чашки, оставленные в раковине. Самому, честно говоря, смешно. Но расскажу всё так, как было. Не затем, чтобы выставить кого-то чудовищем. Просто я до сих пор пытаюсь разобраться, где повёл себя глупо, где зря терпел, а где, может быть, впервые за много лет поступил по-человечески — по отношению к самому себе.
Мне пятьдесят шесть. Уже давно не мальчишка. Я не из тех, кто думает, что любовь — это бабочки в животе, музыка на фоне, закат над рекой и всё само собой как-нибудь сложится. В моём возрасте бабочки чаще оказываются гастритом, а музыка — соседом с дрелью в девять утра. Но всё равно, когда в моей жизни появилась Лена, внутри у меня что-то дрогнуло. Не громко, не торжественно. Просто стало теплее.
Ей было пятьдесят два. Она работала, жила одна, взрослый сын давно уехал в другой город. На первую встречу пришла в платье, волосы аккуратно собраны, смеялась так, что я начинал улыбаться ещё до того, как она договаривала шутку. У неё был особенный смех — не девичий, не наигранно-кокетливый, а настоящий, живой. Такой смех бывает у людей, которые, несмотря ни на что, не сдались.
Познакомила нас общая знакомая. Я тогда всем говорил, что никаких отношений мне не нужно. Хотя, если уж совсем честно, нужно было. Просто не хотелось выглядеть человеком, которому кто-то необходим. Взрослый мужчина ведь должен быть независимым и самодостаточным. Конечно. Особенно когда вечером приходишь в пустую квартиру, ставишь чайник, и его шум звучит громче всей твоей личной жизни.
Первые три месяца были хорошими.
Даже очень хорошими. Мы гуляли, выбирались за город, я возился с её машиной, она пекла яблочный пирог. Пирог, к слову, был замечательный. До сих пор помню вкус. И именно поэтому мне теперь особенно странно вспоминать, как быстро потом всё начало разваливаться.
Лена была заботливой. Спрашивала, ел ли я. Могла днём написать: «Ты там не замёрзни, шарф надень». Я смеялся и отвечал, что не в первом классе учусь. А сам, разумеется, шарф надевал. Потому что приятно, когда кто-то о тебе думает.
Мы оба были уже не юными, поэтому разговоры у нас довольно быстро стали серьёзными. Не в смысле «давай завтра в ЗАГС», а про здоровье, деньги, привычки, быт. Я говорил, что мне важен порядок. Не стерильность, нет. Я не из тех, кто зубной щёткой вычищает смеситель. У меня дома тоже бывало всякое: носки могли оказаться на кресле, кружка могла заночевать возле компьютера. Но я не переношу грязь, запахи и когда вещи начинают расползаться по квартире, будто у них появилась собственная воля.
Она соглашалась. Кивала. Говорила: «Я тоже люблю порядок, просто у меня сейчас завал». Потом слово «сейчас» стало для меня отдельной горькой шуткой, но тогда я этого ещё не понял.
Через три месяца она предложила мне пожить у неё.
Не навсегда, как она сказала, а просто попробовать. Квартира у неё больше, район ближе к моей работе, да и вообще, «что нам туда-сюда ездить, мы же взрослые люди». Я поначалу замялся. У меня была своя однушка — маленькая, но моя. Там всё было ясно: где кофе, где полотенце, где отвёртка, почему в морозилке лежат пельмени и почему их нельзя трогать, потому что это стратегический запас.
Но Лена умела уговаривать тихо, мягко. Без напора. Во всяком случае, тогда мне так казалось.
— Чего ты боишься? — сказала она. — Не понравится — уедешь.
Эта фраза потом звучала у меня в голове все двадцать дней. «Не понравится — уедешь». Она произнесла её легко, почти шутя. А я, как выяснилось позже, воспринял это как разрешение на бегство. И потом долго себя за это грыз.
Переехал я в пятницу вечером. Взял две сумки: одежду, бритву, ноутбук, пару книг, таблетки от давления, зарядки. Ещё захватил свою чашку. Да, именно свою чашку. Понимаю, звучит смешно. Но у каждого взрослого человека есть маленькие странности. У меня — чашка. Белая, тяжёлая, с синей полоской. Кофе из неё вкуснее. Можете спорить сколько угодно, но я всё равно останусь при своём.
Когда я впервые вошёл к ней уже не как гость, а как человек, который собирается здесь жить, будто увидел квартиру другими глазами.
Раньше я бывал у неё несколько раз. В основном в гостиной. Там всё выглядело терпимо: диван, столик, телевизор, цветы на подоконнике. Да, вещей было многовато, но я думал: женщина живёт одна, любит уют, ничего страшного. Но когда я прошёл дальше — в спальню, на кухню, к кладовке, — мне стало тревожно.
Квартира была забита. Не просто вещами. Пакетами, коробками, старыми банками, пакетами внутри пакетов, упаковками от техники, обувью, которую, кажется, никто не надевал лет десять, журналами, крышками, пустыми флаконами, тряпками, пакетами с непонятным содержимым. На балкон я вообще не сразу смог выйти. Дверь открывалась только наполовину, потому что за ней стояли коробки. На коробках лежали коврики. На ковриках — ещё какие-то сумки.