Наверное, в бане уже начал уходить жар. Каменка, если не подбрасывать поленья, держит тепло недолго. Антонина представила, как они выходят в предбанник — красные, распаренные, довольные собой и своим маленьким грязным секретом. Тянутся за полотенцами, чтобы вытереться… А полотенец нет.
«Борис Иваныч, а где?..»
Антонина усмехнулась. Усмешка получилась неровной, жесткой, совсем не праздничной.
Она включила телевизор, но звук убавила почти до нуля. Ей нужно было слышать другое.
И вскоре она услышала.
Сначала это был невнятный шум. Потом глухой стук, будто кто-то испуганно колотил в дверь бани изнутри.
Они поняли.
Поняли, что одежды нет. Что телефоны остались в карманах курток, которые сейчас лежат в запертом шкафу. Поняли, что выйти на улицу при минус двадцати без одежды — это не просто стыдно или неудобно. Это опасно.
Антонина подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу.
Дверь бани приоткрылась на пару сантиметров. Наружу высунулась красная голова Бориса. Пар рванул следом, но ледяной ветер тут же разметал его. Борис что-то крикнул, огляделся и застыл с выражением животного ужаса, когда увидел пустую лавку.
Голова исчезла. Дверь захлопнулась так резко, что, казалось, дрогнул весь участок.
Теперь они, должно быть, метались в тесном предбаннике, который с каждой минутой остывал, превращаясь в ловушку. Дров там не было — Борис всегда носил ровно столько, сколько нужно на одну топку. Экономный хозяин, бережливый.
Антонина вернулась к столу, взяла нож и снова стала резать картошку. Кубики получались ровными, как на подбор.
Прошло еще минут пятнадцать.
К этому времени они должны были замерзнуть уже по-настоящему — до мелкой злой дрожи в костях. Пар вышел, печь остыла, стены у бани тонкие: строили её как летнюю, утепляли кое-как.
Дверь снова чуть приоткрылась. На этот раз наружу высунулась рука и стала шарить по крыльцу, будто там могла лежать забытая шуба или хотя бы какая-нибудь тряпка. Ничего.
Антонина налила себе еще чаю, теперь уже добавив кипятка. Кружка согрела ладони. Это тепло было честным. Настоящим.
Она знала: у них есть выбор. Сидеть там и ждать, пока холод окончательно возьмет своё, или бежать. До дома всего метров тридцать. По снегу. По морозу. Почти без защиты.
«Бегите, — подумала она, глядя на пар над чашкой. — Бегите, дорогие мои. Для кровообращения полезно. Омолаживает лучше любой бани».
Вдалеке, на поселковой дороге, блеснули фары, прорезав темноту. Костя.
Сын долго добирался через предновогодние пробки. Он вез шампанское, мандарины и подарки для родителей и любимой жены. Хороший был сын. Отца уважал, жену любил.
Антонина вытерла руки, подошла к зеркалу в прихожей, поправила волосы и глубоко вдохнула.
Свет фар скользнул по забору, по воротам, машина заурчала у въезда.
И именно в этот миг дверь бани распахнулась настежь.
Всё выглядело так, будто кто-то включил замедленную съемку в нелепом, почти нереальном фильме. Из проема вывалились редкие клубы пара, тут же разорванные морозным воздухом.
Первым выскочил Борис.
Он бежал странно, боком, прижимая к паху жестяной таз. Ноги, обычно ленивые и важные, теперь мелькали с невероятной скоростью. Голый зад сверкал в лунном свете неестественной белизной. Борис орал что-то нечленораздельное — визгливое, дикое, первобытное.
За ним вылетела Света.
Таза у неё не было. Где-то в углу она нашла старую грязную мешковину, которой Борис обычно прикрывал дрова от сырости, и замоталась в неё, как в рваную тогу. Ткань едва держалась и почти ничего не скрывала. Одной рукой Света прижимала её к груди, другой пыталась прикрыться сзади.
Она визжала тонко и пронзительно, окончательно растеряв остатки достоинства. На ступеньках у неё слетел один шлепанец, но она даже не остановилась, продолжая скакать босыми ногами по снегу, как перепуганный заяц.
— Открывай! Открывай, гадина! — заорал Борис, подлетев к крыльцу и забарабанив кулаками в дверь.
Антонина не торопилась. Она стояла у окна и смотрела. Это зрелище было лучше любого праздничного концерта. И справедливее любого суда.
Они ворвались на веранду только тогда, когда она наконец отодвинула засов. Зубы у них стучали так сильно, будто сейчас осыплются на пол мелкой эмалевой крошкой.
— Т-т-ты!.. — Борис трясся всем телом, таз в его руках дребезжал, как шаманский бубен. — Ты н-н-нас у-у-убить х-хотела?!
Он посинел, губы стали фиолетовыми, на редких волосах висели настоящие ледяные капли.
Света рухнула на коврик у двери, скулила и растирала побелевшие ступни грязной мешковиной, размазывая по лицу слезы вместе с тушью.
— Г-г-гестапо! — выдавил Борис. — Ф-ф-фашистка!
Антонина стояла в дверях кухни с чашкой чая в руках. От неё веяло теплом и спокойствием.
— Что же вы так шумите, Борис Иваныч? — тихо спросила она без малейшей жалости. — Праздник всё-таки. Соседи услышат, неудобно.
В этот момент входная дверь открылась.
Костя Борисович вошел, стряхивая снег с плеч. В руках у него были пакеты из дорогих магазинов, от них пахло мандаринами, хвоей и шампанским.