Я застал жену с ним в бане. Сломал ему нос, а потом спустил на него собак!
Меня зовут Сергей Волков. Мне пятьдесят восемь. Живу я в Новосибирске.
Всю жизнь я пахал без передышки: сначала армия, потом тяжёлые девяностые, затем собственное дело — небольшая транспортная фирма. Пять «КамАЗов», три «Газели», база, склад. Мы с Еленой почти закрыли ипотеку за двухкомнатную квартиру сыну, дочь давно устроилась в Москве.
Ещё я построил дачу с баней. Не просто построил — вложил туда душу и больше полумиллиона. Думал, что буду там встречать старость: топить баню, жарить мясо, сидеть на веранде и ждать, когда приедут дети с внуками.
А началось всё с обычных цифр.
В прокуренном кабинете на базе я просматривал выписки по счёту. У Елены был доступ к карте ИП — для хозяйственных расходов, закупок, мелочей по дому. Но в последние месяцы траты стали какие-то странные: маникюр — восемь тысяч, косметолог — пятьдесят, какие-то подарки. А потом перевод с подписью: «Ремонт авто» — пять тысяч. Получатель — он.
Я набрал бухгалтеру.
— Что за ремонт? Её «Солярис» наши механики обслуживают.
— Елена Владимировна сказала, что это особый сервис…
Внутри будто что-то холодное шевельнулось.
Я должен был уехать в Красноярск, но встречу внезапно перенесли. Елене я ничего говорить не стал. Вместо того чтобы ехать домой, свернул на дачу. Пятница, начало октября, ледяной дождь бьёт по стеклу. У ворот стоял её серебристый «Солярис». Уже странно — одна она туда почти никогда не ездила.
Из трубы бани тянулся дым.
А баню я не топил.
В дом я заходить не стал. Обошёл участок, достал из багажника монтировку. К бане подкрался вдоль забора. За соседским штакетником заметил ярко-синюю «Ладу Весту» — машину Андрея, соседа, которому ещё и сорока нет. Смазливый тип, вечно крутился рядом: то дрель попросит, то прицеп, то ещё какую-нибудь мелочь.
И тут я услышал смех. Её смех. Громкий, молодой, совсем не тот, каким она смеялась со мной.
Стучать я не стал. Просто ударил плечом в хлипкую дверь предбанника. Дерево треснуло, щепки разлетелись в стороны. На столе стояла бутылка «Жигулёвского», рядом валялись сухарики, два телефона.
Я резко распахнул дверь в парилку.
В лицо ударил жар. Он был там — голый, мокрый от пота. И она. Моя Лена. На полке.
Мир не обвалился. Он просто мгновенно замёрз.
Андрей взвизгнул и попытался вскочить.
И вот тогда я…
—
…И вот тогда я перестал соображать. Совсем. Ни на секунду.
Монтировку я отбросил в сторону — не для этого железо в руках держат. Схватил его за мокрый затылок, как когда-то хватал щенка, которого вытаскивал из бочки у соседа, и со всей злостью, что поднялась во мне, ударил кулаком в переносицу.
Хруст был отчётливый — его не заглушили ни пар, ни Ленин визг. Кровь попала на берёзовые веники, на светлую плитку, на её испуганное лицо. Андрей заскулил, схватился за нос и свалился с полка на грязный пол. Голый, жалкий, с разбитым лицом.
— Серёжа, не надо! — закричала Лена, пытаясь прикрыться какой-то тряпкой.
Я посмотрел на неё. Тридцать лет вместе. Двое детей. Общие кредиты, общий дом, общая жизнь. И этот её голос — не виноватый, не стыдливый. Она боялась не за нас. Она боялась за него. За этого хлыща, который у меня дрель месяцами не возвращал.
Я молча вышел из парилки. В предбаннике нащупал в кармане куртки ключи от вольера. За домом у меня жили два алабая — Байкал и Шерхан. Обычно они сидели на цепях, а по ночам я выпускал их охранять участок. Но в тот день ночь для меня наступила раньше.
Цепь лязгнула. Шерхан сразу понял по моему голосу: это не игра. Байкал низко зарычал, шерсть у него встала дыбом.
— Фас, — тихо произнёс я и указал рукой на открытую дверь бани.
Собаки меня слушались. И ещё они хорошо знали: чужим в хозяйском доме делать нечего.
Дальше подробно рассказывать не стану. Скажу только, что Андрей вылетел из бани голый, весь в крови, перемахнул через забор, оставив на штакетнике кусок кожи. Байкал сбил его с ног в крапиве. Шерхан вцепился в ногу. Я свистнул ровно в тот момент, когда всё могло зайти слишком далеко.
— Сидеть.
Псы остановились и сели.
Андрей на четвереньках пополз к своей синей «Весте», хрипя, ругаясь и захлёбываясь словами из-за сломанного носа.
Лена вышла из бани в моём старом халате. Стояла молча. Я смотрел на неё под холодным дождём и понимал: всё, что связывало меня с этой женщиной, закончилось именно здесь.
— Собирай вещи, — сказал я. — Сыну я сам всё объясню. А этому кобелю передай: увижу ещё раз возле посёлка — собак уже не остановлю.
Она заплакала. Но мне было всё равно. Я развернулся и пошёл к дому — открывать бутылку коньяка, которую берег для свадьбы старшей дочери. Внутри у меня было пусто, как в заброшенном ангаре.
Удовольствия от мести я не почувствовал. Никакого облегчения тоже.
Только усталость.
Собаки легли у крыльца и положили морды на лапы. Байкал тяжело вздохнул, будто понимал: у хозяина теперь, кроме них, почти никого не осталось.
А баню я в ту ночь так и не закрыл.
Пусть выстужается.
Как и моё сердце.