— Бесполезные безделушки. Кстати, я уже нашёл антиквара. За всё это стекло можно выручить неплохие деньги. Нам ведь нужны средства на твоё лечение.
Он коснулся флакона в моей руке, и в этот момент меня пронзило ясное понимание: ему мало было завладеть моими деньгами. Он хотел уничтожить всё, что делало меня мной — память, привычки, мою прежнюю жизнь.
Я опустила глаза, чтобы он не увидел вспыхнувшую во мне ненависть, и тихо сказала:
— Хорошо. Продавай, если считаешь нужным.
Он явно не ожидал такого смирения. Его пальцы ослабли.
— Вот так лучше. Я же всё делаю ради тебя.
Но именно тогда я окончательно поняла: его уверенность в собственной победе станет его же ошибкой.
Через два дня к нам пришёл нотариус — пожилой, лысеющий мужчина с потёртым портфелем и запахом нафталина. Его звали Степан Олегович.
Серафим суетился рядом, изображая заботливого мужа.
— Верочка совсем слаба, Степан Олегович, но она понимает, насколько это важно. Это всего лишь доверенность на управление делами на время её болезни.
Нотариус прочистил горло и протянул мне бумаги. Я взяла ручку. Рука, ещё недавно бессильная, уже слушалась меня куда лучше, но я заставила её дрожать.
Я склонилась над документом, вывела первую букву фамилии… и в следующий миг резко дёрнула кистью, будто её свела судорога. Чернила расплылись жирной кляксой прямо там, где должна была стоять подпись.
— Простите… — пробормотала я. — Рука совсем не держит.
Лицо Серафима мгновенно стало каменным.
— Ничего страшного, — процедил он. — Можно всё распечатать заново.
Но Степан Олегович поджал губы.
— У меня после вас ещё встреча. И, признаться, в таком состоянии вашей супруги возникает вопрос: действительно ли она понимает, что подписывает?
Это был первый серьёзный удар по его замыслу.
— Разумеется, понимает! — слишком резко ответил Серафим. — Это всего лишь слабость, ничего больше.
Я подняла на нотариуса усталый взгляд и дрожащей рукой убрала волосы со лба.
— Мне очень нехорошо… — прошептала я. — Голова кружится. Степан Олегович, а если я всё-таки подпишу, вы побудете здесь немного? Мне страшно оставаться одной.
Нотариус внимательно посмотрел сначала на меня, потом на Серафима — и впервые тот выглядел по-настоящему растерянным.
— Да, конечно, я останусь, — сказал он после паузы.
Я медленно кивнула, словно успокоилась.
А внутри уже чувствовала: ещё немного — и в эту квартиру, пропитанную ложью, начнёт проникать свет. Тот самый свет, который мой муж так долго пытался не подпустить ко мне.