Но потом я посмотрел на Алину.
В её глазах не было лжи. Только боль. И любовь.
— Ты не спасала меня, — тихо сказал я. — Ты разрушала мою семью.
В комнате повисла тишина.
Тяжёлая. Давящая.
И вдруг в дверях появилась Галина.
Она стояла бледная, с дрожащими руками.
— Простите меня… — прошептала она. — Я больше не могу молчать…
Я посмотрел на неё.
И понял — сейчас прозвучит то, что окончательно уничтожит всё.
— Она не только поила её этим отваром… — голос Галины сорвался. — Она… она подмешивала туда… ещё кое-что…
Моё сердце замерло.
— Что именно?..
Галина закрыла глаза, словно собираясь с силами.
— То, что может… спровоцировать преждевременные роды.
Мир рухнул.
И в ту же секунду Алина вскрикнула от боли, резко схватившись за живот.
— Володя… я… я не чувствую… ребёнка…
Я оцепенел.
А потом всё утонуло в хаосе.
— Алина! Смотри на меня! — почти кричал я, удерживая её лицо в ладонях.
Её взгляд был мутным. Боль накатывала волнами, и я видел, как она из последних сил пытается не закричать. Но самое страшное было не это.
Самое страшное — её слова.
Она не чувствует ребёнка.
— Мы едем в больницу. Немедленно, — сказал я, уже доставая телефон.
— Я вызвала скорую, — тихо произнесла Галина. — Они будут через пять минут…
Пять минут.
Самые долгие пять минут в моей жизни.
Я усадил Алину на кровать, опустился перед ней на колени и осторожно положил руку на её живот. Тишина. Ни движения. Ничего.
— Нет… нет, пожалуйста… — шептал я, словно кто-то мог меня услышать.
За спиной раздались шаги.
Медленные. Спокойные.
Моя мать.
— Не устраивай трагедию, Володя, — её голос был ледяным. — Если ребёнок слабый, природа сама всё решит.
Я медленно поднялся.
Очень медленно.
И впервые в жизни посмотрел на неё не как на мать.
А как на постороннего человека.
— Ты уходишь, — тихо сказал я.
Она чуть приподняла бровь.
— Это мой дом.
— Был, — ответил я. — У тебя есть ровно две минуты, чтобы собрать вещи и исчезнуть отсюда. Иначе ты выйдешь с полицией.
В её глазах впервые мелькнуло нечто похожее на удивление.
— Ты серьёзно? Из-за неё?
Я сделал шаг вперёд.
— Из-за своей семьи.
Между нами повисла тишина.
Тяжёлая. Последняя.
Она долго смотрела на меня. Очень долго. Словно пыталась найти в моём лице того мальчика, который когда-то верил ей безоговорочно.
Но того мальчика больше не существовало.
— Ты ещё пожалеешь, — тихо сказала она.
— Я уже пожалел, — ответил я. — Только не о том, о чём ты думаешь.
В этот момент за окном послышалась сирена.
Скорая.
Потом всё происходило как во сне.
Врачи. Носилки. Вопросы. Свет в лицо. Холод больничных коридоров.
Я сидел в больнице, сцепив руки так сильно, что пальцы побелели. Каждая минута тянулась бесконечно.
И впервые в жизни я ничего не мог изменить.
Ни деньгами. Ни связями. Ни своей волей.
Через несколько часов вышел врач.
Я вскочил на ноги.
— Ваша жена в стабильном состоянии, — спокойно сказал он. — Мы успели. Но…
Мир снова замер.
— Но ребёнок появится на свет раньше срока. Нам придётся бороться за него.
Я закрыл глаза.
И впервые за много лет… заплакал.
Прошло три недели.
Наша дочь лежала в инкубаторе — крошечная, хрупкая, но живая. Настоящий боец.
Алина понемногу восстанавливалась. Она уже не была той тихой, сломленной женщиной. В её взгляде появилась сила.
И правда.
Однажды вечером она взяла меня за руку.
— Ты выбрал нас, — тихо сказала она.
Я посмотрел на неё.
— Я просто наконец прозрел.
Моя мать больше не звонила.
Я сам подал заявление.
Пусть теперь закон разбирается с тем, что я слишком долго не хотел замечать.
Потому что существуют вещи, которые нельзя простить.