— Просто знакомая.
— Очень интересная знакомая. Пишет «скучаю» и ставит сердечки.
Он начал ходить по кухне.
Сел.
Тут же поднялся.
Я заметила, что он злится.
Но не потому, что ему стыдно.
Он был зол, потому что его разоблачили.
— Да, я с ней переписывался, — сказал наконец. — Ну и что?
— Что?!
Он резко повернулся ко мне.
— А то! Ты последние месяцы только и делала, что уставала. То тебе спина мешает, то давление, то разговаривать не хочется, то «не сегодня». А я вообще-то тоже живой.
И вот после этого меня уже не сдержать было невозможно.
— Живой? А я, по-твоему, мебель? Я пустила тебя в свой дом. Я с тобой жила. Я стирала твои вещи, готовила тебе, гладила рубашки, записывала к врачу, когда у тебя болело колено!
Он перебил:
— Вот именно! Ты стала мне хозяйкой, а не женщиной.
У меня буквально перехватило дыхание.
Такое ощущение, словно по лицу ударили чем-то липким и грязным.
— Ты сейчас действительно это говоришь?
— Да. Ты совсем расслабилась. Вечно ходишь в старом халате, всё время чем-то недовольна. Разговоры только о ценах, здоровье и своей Лиде. Посмотри на себя со стороны. Ты стала похожа на старую бабку.
Я раньше думала, что самое страшное, что можно услышать от любимого человека, — «я полюбил другую».
Ошибалась.
Гораздо больнее, когда человек берёт твой возраст, твою усталость, твоё тело, привычки, доверие и обычную повседневную жизнь, а потом использует всё это как доказательство того, почему ты якобы заслужила предательство.
Я смотрела на Сергея и словно впервые его видела.
Где тот мужчина, которого я встретила в автобусе?
Где тот человек, который нёс мои пакеты, ремонтировал кран, укрывал меня пледом?
Или такого человека никогда не существовало?
Может быть, я сама придумала его.
Слепила из одиночества, надежд и сильного желания больше никогда не оставаться одной.
— Собирай свои вещи, — сказала я.
Он посмотрел на меня.
— Перестань устраивать драму.
— Собирай. Вещи.
— А куда мне идти?
— К дочери. К Свете. В гостиницу. Куда угодно. Только не оставайся здесь.
Он ещё долго говорил.
Объяснял, что виноваты всегда двое.
Что я сама перестала уделять ему внимание.
Что женщине нельзя запускать себя.
Что мужчина должен чувствовать себя желанным.
Что я стала слишком холодной.
Наверное, в этом и заключается особый талант некоторых людей.
Сначала предать, а потом убедительно объяснить преданному человеку, почему тот сам во всём виноват.
Я открыла шкаф, достала его дорожную сумку и начала складывать туда вещи.
Футболки.
Носки.
Бритву.
Зарядное устройство.
Лекарства.
Тапочки два раза выпадали у меня из рук — настолько сильно дрожали пальцы.
Сергей просто стоял в дверях и наблюдал.
И вдруг мне стало особенно противно.
Я собирала его вещи так, словно была его матерью и отправляла взрослого нерадивого сына в дорогу.
А он спокойно ждал, надеясь, наверное, что я сейчас поплачу и передумаю.
У двери Сергей сказал:
— Ещё пожалеешь.
— Возможно, — ответила я. — Но точно не о том, что выставила тебя.
Дверь закрылась.
В квартире сразу стало непривычно тихо.
Настолько, что с кухни было слышно, как из крана падают капли.
Кстати, этот самый кран он недавно ремонтировал.
И вот тогда я опустилась на скамейку в прихожей и начала плакать.
Не красиво и не кинематографично.
Не одной слезой по щеке.
Я рыдала так, как не рыдала, наверное, много лет.
С распухшим носом.
С икотой.
Со злостью.
С обидой.
С каким-то тяжёлым воем, который рвался откуда-то изнутри, когда боли слишком много и она уже не помещается в груди.
Мне было жаль не только себя.
Я оплакивала те счастливые месяцы.
Собственную веру.
Свою глупую надежду.
То ощущение, что вот наконец появился нормальный человек и теперь можно просто спокойно жить.
Лида приехала минут через сорок.
Я толком ничего не объяснила.
Просто позвонила и сказала:
— Всё. Он ушёл.
Она даже не стала задавать вопросов.
— Сейчас буду.
Приехала с тортом, бутылкой коньяка и выражением лица, будто собралась не подругу поддерживать, а идти на штурм крепости.
Сняла сапоги и объявила:
— Так. Сначала плачем. Потом ругаем его последними словами. Потом едим торт. В таком порядке обычно эффективнее.
Я даже рассмеялась сквозь слёзы.
Мы просидели на кухне почти до ночи.
За окном ветер гонял по двору какие-то бумажки.
У соседей сверху громко работал телевизор.
На нашем столе стояли две кружки, бутылка, наполовину съеденный торт.
А ещё — моя жизнь.
Снова только моя.
Пустая.
Болезненная.
Обидная.
Но моя.
Сергей потом ещё несколько раз пытался вернуться в мою жизнь.
Писал сообщения.
Звонил с неизвестных номеров.
При этом нормально извиниться так и не смог.
Он скорее проверял, не прошла ли моя злость.
Не стала ли я мягче.
Не согласна ли опять открыть дверь.
Возможно, у дочери снова стало тесно с мужем и детьми.
Может быть, Света быстро поняла, что получила не прекрасного зрелого мужчину, а очередную проблему.
А может, Сергей уже нашёл следующую остановку, следующий автобус и ещё одну одинокую женщину с тяжёлыми пакетами.
Иногда я думаю: способен ли он был вообще кого-нибудь любить?
Или ему нравилось только собственное отражение в женских глазах?
Пока женщина смотрит на него с восхищением, кормит, заботится, согревает, терпит и ничего лишнего не спрашивает — он рядом.
А когда жизнь становится обычной, вдруг начинает искать новое зеркало.
Иногда вечерами я стою у окна, трогаю волосы возле виска, где седины теперь стало больше, и спрашиваю себя:
неужели после пятидесяти действительно так трудно просто встретить нормального человека?
Без игр.
Без предательства.
Без нелепого вранья.
Без этого вечного подросткового желания доказать, что ты ещё кому-то нужен.
Может быть, некоторые мужчины действительно стареют только внешне.
Появляются морщины, седые волосы, болят колени.
А внутри всё тот же избалованный мальчишка, которому постоянно недостаточно внимания, любви и подтверждений собственной значимости.
Но самое страшное в той истории оказалось даже не то, что Сергей меня предал.
И даже не то, что ушёл.
Самое страшное — после таких людей начинаешь быстрее закрывать дверь.
Гораздо быстрее, чем сердце успевает понять, кто именно в неё постучал.