— Собирай вещи.
— И куда мне идти?
— К дочери. К Свете. Хоть куда. Но отсюда — вон.
Он еще пытался что-то говорить. Что я тоже виновата. Что отношения — это ответственность двоих. Что женщина должна следить за собой. Что мужчине нужно внимание. Что я стала холодной. Забавно, правда? Человек изменяет, а рассуждает так, будто читает лекцию о гармоничном браке.
Я молча достала его сумку и начала складывать туда вещи. Носки, футболки, зарядку, бритву, таблетки. Руки дрожали так, что я несколько раз уронила тапки. Он стоял в дверях и смотрел. И в этом было что-то особенно мерзкое: я собираю его пожитки, как мать собирает нерадивого сына, а он молча ждет, когда все закончится.
Уже в прихожей он бросил:
— Еще пожалеешь.
— Возможно, — ответила я. — Но не о том, что ты уходишь.
Когда дверь закрылась, в квартире стало так тихо, что я услышала, как на кухне капает вода из крана, который он недавно ремонтировал. И тогда я села прямо в прихожей и разрыдалась. По-настоящему. Без красивых слезинок, без достоинства. С опухшим лицом, с икотой, с болью, от которой будто выворачивает изнутри.
Мне было жалко не только себя. Мне было жалко те месяцы, когда я была счастлива. Жалко свою веру. Жалко то, что даже взрослая, уже много повидавшая женщина все равно в глубине души продолжает ждать: вдруг однажды придет нормальный человек, и рядом с ним наконец станет спокойно.
Лида приехала минут через сорок. Я только сказала в трубку:
— Он ушел.
И она сразу ответила:
— Жди, еду.
Примчалась с тортом, коньяком и выражением лица таким, будто собиралась не подругу спасать, а идти в бой.
— Так, — сказала она, разуваясь. — План такой: сначала плачем, потом ругаемся матом, потом едим торт. Обычно помогает именно в таком порядке.
И я даже сквозь слезы рассмеялась.
Мы просидели на кухне до глубокой ночи. За окном ветер гонял бумажки по двору, сверху у соседей надрывался телевизор, а у меня на столе стояли две кружки, разрезанный торт и моя жизнь, которая вдруг снова стала только моей. Пустой, обидной, но моей.
Сергей потом еще несколько раз объявлялся. То сообщение, то звонок с чужого номера. По-настоящему не извинялся. Скорее проверял, не передумала ли я. Видимо, у дочери снова стало тесно. Или Света быстро разобралась, кто он такой. А может, он уже искал новую остановку, новый автобус и очередную женщину с пакетами и мандаринами, готовую поверить в позднее счастье.
Иногда я думаю: а любил ли он вообще хоть кого-нибудь? Или ему всегда было нужно только собственное отражение в чужих глазах? Когда им восхищаются, когда для него стараются, кормят, терпят, согревают и не задают неудобных вопросов.
Иногда вечерами я подхожу к окну, поправляю седую прядь у виска и думаю: неужели в нашем возрасте действительно нельзя просто встретить человека без лжи, без театра и без этого бесконечного мужского эгоизма? Неужели некоторые мужчины стареют только снаружи, а внутри так и остаются вечно голодными мальчишками, которым всегда мало?
И, пожалуй, самое страшное даже не в том, что он ушел. А в том, что после таких историй начинаешь запирать дверь раньше, чем сердце успевает понять, кто именно в нее постучал.