В тот день, когда её прежняя жизнь окончательно рухнула, Вера завела будильник на шесть утра и приготовила завтрак. Обычную овсяную кашу на воде, без единой ложки сахара — именно такую предпочитал Паша. Муж спустился на кухню уже полностью одетым, в рубашке и галстуке. Утром у него были назначены переговоры с представителями логистической компании. Вера налила ему чай и поставила перед ним тарелку. Паша, не отрывая взгляда от телефона, вдруг спросил:
— Кстати, с документами разобралась?
— С какими документами?
— Ну ты даёшь! С бумагами на дом. Я же тебе объяснял. Нужно переписать недвижимость на маму, чтобы её не арестовали, если с бизнесом начнутся проблемы.
Вера на мгновение замерла. Ложка так и осталась висеть над тарелкой. Конечно, она прекрасно помнила тот разговор. Неделю назад, поздно ночью, Паша сонным голосом рассказывал о предстоящей налоговой проверке и необходимости защитить семейное имущество. Тогда Вера лишь молча кивнула. За десять лет супружеской жизни привычка соглашаться с мужем укоренилась в ней сильнее, чем привычка чистить зубы перед сном.
— Я всё подпишу, — спокойно произнесла она.
Паша удовлетворённо хмыкнул и вскоре уехал. От него тянулся аромат дорогого парфюма с табачными нотками. Даже спустя десять минут после того, как захлопнулась входная дверь, запах всё ещё ощущался на кухне. Вера сидела неподвижно и думала о том, что когда-то этот аромат казался ей обещанием счастливой жизни. Теперь же он воспринимался всего лишь как сочетание химических веществ.
Они познакомились в двухтысячных. Тогда Паша торговал в небольшом ларьке на рынке, а Вера, получив диплом бухгалтера, работала в аудиторской компании. Он покорил её своим чувством юмора. Шутил порой грубовато, зато удивительно метко, всегда попадая в самую точку. Рядом с ним она смеялась, краснела и чувствовала себя по-настоящему живой. Через год они поженились. Спустя ещё три года Паша открыл первый магазин автозапчастей, затем второй и третий. Вера оставила работу по его настоянию.
— Ты моя жена! Зачем тебе надрываться на чужого человека? Сиди дома, детей рожай.
Она родила двоих детей. Осталась дома. И продолжила надрываться — только теперь ради другого человека.
Дела у Паши шли всё успешнее. Вместе с деньгами появились лишний вес, новые привычки и уверенность в собственной исключительности. При посторонних он стал обращаться к жене исключительно «мать». Когда-то ласково называл её Веруней, но это имя постепенно исчезло из его речи, словно кто-то стёр его ластиком. Поначалу Вера обижалась, затем привыкла. Ведь гораздо проще не тратить силы на обиды, если прятать их как можно глубже — где-нибудь возле седьмого шейного позвонка, куда будто бы складывается всё, что невозможно переварить.
К десяти часам утра Вера добралась до нотариальной конторы. Офис располагался на первом этаже бизнес-центра. В помещении пахло бумагой и залежавшейся офисной пылью. Паша уже находился там. Рядом с ним стояла его мать, Галина Петровна, — сухощавая, подвижная женщина с внимательным, цепким взглядом. Увидев невестку, она недовольно поджала губы.
— Опаздываешь.
— На дорогах пробки, — ответила Вера и присела на стул.
Не объяснять же свекрови, что несколько минут она простояла на светофоре, пытаясь справиться со слезами.
Нотариус, пожилой мужчина с небольшой клиновидной бородкой, разложил перед ними документы. Паша устроился рядом с женой. Теперь от него пахло не табаком, а мятной жевательной резинкой. Деловые переговоры закончились, начинались семейные дела.
— Итак, — нотариус провёл ручкой вдоль напечатанных строк. — Перед нами договор дарения. Объекты недвижимости: жилой дом, земельный участок и гараж. Дарителем выступает Вера Андреевна, получателем дара — Галина Петровна. Условия стандартные, налоговые обязательства одаряемой стороны…
— А мне казалось, что я тоже владелица этого дома, — негромко перебила его Вера.
Паша резко повернулся к ней.
— Ты же прекрасно знаешь, что недвижимость оформлена на тебя. При покупке так было удобнее. Мы это уже сто раз обсуждали. Сейчас перепишем всё на мать, чтобы обезопасить имущество. Ты ведь не возражаешь?
Не возражает. Ведь возражать можно только тогда, когда остаются силы сопротивляться. У Веры этих сил словно не было. Она изобразила привычную улыбку, которую муж презрительно называл «овечьей», взяла ручку и поставила подписи в указанных местах.
Галина Петровна ещё сильнее сжала губы и поспешно убрала свой экземпляр договора в папку. Паша посмотрел на часы, быстро чмокнул жену в щёку и бросил:
— Всё, мать, мне пора!
Через мгновение он исчез за дверью.
Вера осталась одна в коридоре. В воздухе всё так же стоял запах бумаги. Она неподвижно смотрела на собственные руки. Те совершенно не дрожали. Впрочем, они вообще редко дрожали. Такая уж порода — крепкая, крестьянская.
Вечером Вера сидела на кухне, перебирая копии подписанных документов.
Дом. Их семейный дом.