Я стояла возле мутного окна старенькой дачи и смотрела, как молнии одна за другой разрезают чёрное небо, словно где-то наверху решили устроить настоящую дискотеку из девяностых — со стробоскопами, мигающими лампочками и хрипящими колонками, из которых вот-вот должен был заиграть «Ласковый май». Ливень молотил по железной крыше так усердно, будто подвыпивший тамада внезапно добрался до барабанной установки. Ветер завывал почти человеческим голосом — точь-в-точь как наша соседка тётя Зина после того, как на семейном застолье ей не досталось компота.
Мы с Дмитрием весь день крутились на даче, словно нас отправили сюда на бесконечный субботник. Я отмывала полки, плотно заставленные банками с маринованными огурцами, помидорами и старым вареньем, смахивала пыль с фотографий, на которых мы с покойным мужем ещё молодыми отплясывали на танцплощадке под музыку из кассетного магнитофона. Дмитрию было тридцать пять. Стройный, крепкий, с сильными руками, будто созданными либо для топора, либо для таких объятий, от которых у женщины внутри всё переворачивается. Он возился со старой дверью сарая и ворчал, что дедовские гвозди переживут ещё не одно поколение современных мастеров. А мне, Елене Васильевне, уже пятьдесят семь, но искра в глазах никуда не исчезла. Фигура у меня оставалась пышной, почти как у красавиц из старых советских фильмов, а рассмешить я могла даже человека, который выглядел мрачнее грозовой тучи.
На дачу мы приехали вдвоём, чтобы привести всё в порядок перед большим семейным сбором. Моя дочь Оксана, жена Дмитрия, осталась в городе с детьми. Кому-то ведь нужно было удерживать наших маленьких разбойников, которые носились по квартире, словно ураган, и оставляли фломастерами свои художественные произведения на свежих обоях. День выдался хлопотным. Я начищала старый самовар до блеска, а Дмитрий пытался победить протекающий кухонный кран, время от времени ругаясь так профессионально, что любой опытный сантехник пожал бы ему руку.
Между делом я вспоминала молодость и рассказывала, как мы с девчонками однажды сбежали с химии на озеро, как хохотали до слёз, когда мой первый ухажёр едва не перевернул лодку, решив неожиданно меня поцеловать. Дмитрий слушал мои истории с улыбкой, а я почему-то всё чаще ловила себя на том, что эта его улыбка кажется особенно тёплой — будто редкий солнечный луч посреди серого дождливого дня.
К вечеру, когда мы наконец без сил рухнули на старый продавленный диван, природа решила окончательно показать характер. Электричество несколько раз мигнуло, словно подмигнуло нам на прощание, а затем исчезло совсем. Остались только треск дров в печи и гром, от которого оконные стёкла подрагивали почти так же, как мои нервы перед предстоящей пенсией. За стенами дома бесновалась непогода, а внутри пахло влажным деревом, старой мебелью и каким-то удивительно родным уютом — почти как на кухне у мамы, когда она доставала из духовки горячие пироги.
— Ну что, Елена Васильевна? — спросил Дмитрий, стряхивая с джинсов древесную пыль и доставая из шкафчика бутылку домашней вишнёвой наливки. — Придётся согреваться старым деревенским способом.
Я усмехнулась, наблюдая, как уверенно он разливает тёмно-рубиновую жидкость по гранёным стаканам, будто всю жизнь только этим и занимался. Огонь в печи двигался живыми языками, подсвечивая его лицо тёплыми отблесками. И почему-то мне подумалось, что сейчас он напоминает героя старого кино: немного небритого, надёжного мужчину, который сначала всех спасает, а потом сидит возле огня и пьёт с тобой наливку. Мы устроились прямо на старом ковре перед печкой, подложив под спины подушки, от которых всё ещё едва заметно пахло пылью и мамиными духами «Красная Москва». Наливка обжигала горло, зато разливала приятное тепло по всему телу, и вскоре я снова принялась рассказывать истории: как до самого утра танцевала под кассетник, как однажды уговорила подругу сбежать с физики на речку, как мой первый кавалер полез целоваться в лодке и в результате сам оказался за бортом, а я хохотала так, что едва могла помочь ему выбраться.
— Да вы, Елена Васильевна, похоже, в молодости были настоящей катастрофой для мужчин, — рассмеялся Дмитрий, плеснув мне ещё немного наливки.
Голос у него был низкий, слегка хриплый, словно знакомая мелодия из старого магнитофона, от которой почему-то по спине пробегали мурашки.
— Ой, Димка, перестань, — я нарочито закатила глаза. — Это было в прошлой жизни. Сейчас я обычная бабушка: пирожки леплю, носки вяжу и ругаюсь, если кто-нибудь кружку после себя не помоет.
— Ничего подобного, — возразил он и чуть наклонился ко мне, так что я почувствовала свежий хвойный запах его одеколона, напоминавший мокрый сосновый лес. — Вы и сейчас опасная женщина. Смеётесь как девчонка. А фигура… — Он осёкся и улыбнулся. — В общем, некоторым молодым ещё завидовать и завидовать.