— Сынок, выслушай меня хотя бы один раз. Ты подашь в суд и, скорее всего, выиграешь. Мы продадим квартиру, отдадим тебе твою долю. Ты передашь эти деньги ей. А через несколько лет, когда она вытянет из тебя всё, что ей нужно, и найдёт кого-то другого, ты останешься один. И куда ты придёшь? Правильно, к нам. В ту маленькую квартиру, которую мы сможем купить после размена, потому что на нормальное жильё нам уже не хватит. И ты сядешь на кухне и скажешь: «Зачем вы меня не остановили? Почему позволили?». Так вот, Костя, я не хочу быть виноватой. Поэтому иди в суд. Пусть это будет твоё решение. Твоя ответственность. От первого шага до последнего.
Он бросил трубку.
Через месяц пришла повестка. Суд, по сути, был формальностью. Костя действительно имел право на свою часть. Нам назначили принудительный размен. Это был один из самых тяжёлых и унизительных периодов в моей жизни. Оценщики, риелторы, чужие люди, которые ходили по нашей квартире, рассматривали стены, трогали мебель, обсуждали цену. Мы продали трёшку, в которой прожили почти всю жизнь и где вырос наш сын. Купили себе небольшую евродвушку на окраине. А Косте отдали его долю — огромную для нас сумму.
Я помню, как блестели его глаза, когда он получил эти деньги. Ему казалось, что теперь он наконец стал взрослым и свободным. Он сразу положил сумму на счёт, к которому, как я потом узнала, Жанна предусмотрительно получила доступ.
После этого они почти исчезли из нашей жизни. Костя звонил редко, говорил сухо и коротко. «Всё хорошо», «Не переживайте», «Мы нормально». Я знала, что они купили машину, что ездили отдыхать. Точнее, отдыхала в основном она, а он работал на двух работах, чтобы тянуть её привычный уровень жизни. Иногда я видела его фотографии в соцсетях. Он быстро менялся. В двадцать три года выглядел уже на тридцать. Усталый, с тёмными кругами под глазами, но всё ещё с той же заискивающей улыбкой рядом со своей ухоженной, цветущей сорокавосьмилетней женой.
Прошло пять лет. Пять долгих лет, за которые я почти перестала видеть собственного сына.
И вот однажды вечером в дверь позвонили. Я открыла. На пороге стоял Костя. Худой, бледный, осунувшийся, с потухшим взглядом. В руках у него был тот самый спортивный рюкзак, с которым он когда-то ушёл от нас пять лет назад.
— Мам, — тихо сказал он, и голос у него дрогнул. — Можно я зайду?
Мы сидели на нашей новой кухне. Той самой, маленькой, на окраине. Он держал чашку с чаем и смотрел куда-то мимо нас.
— Она выгнала меня. Сказала, что я ей больше не нужен. Что у неё другой мужчина.
— А деньги, Костя? — тихо спросил Пётр. — Деньги за твою долю где?
Костя горько усмехнулся.
— Какие деньги? Их давно нет. Она сказала, что мы их «потратили на жизнь». А потом я узнал, что часть этих денег ушла на квартиру для её дочери от первого брака. Она внесла первый взнос по ипотеке. А я… я остался ни с чем.
Он поднял на меня глаза. В них стояли слёзы.
— Мам, почему? Почему вы тогда согласились? Почему не остановили меня? Вы же всё видели. Вы должны были…
Я встала, подошла к нему и положила ладонь ему на плечо.
— Я предупреждала тебя, сынок. Я говорила, что именно так всё может закончиться. Я даже сказала, что однажды ты придёшь и произнесёшь эти слова. Но ты тогда не слушал. Это был твой выбор. И твоя ответственность.
Он заплакал. Взрослый двадцатитрёхлетний мужчина, который за пять лет успел прожить чужую взрослую жизнь и потерять почти всё. Он плакал, как маленький мальчик. А я гладила его по голове и плакала вместе с ним. Не потому что была права. Не из злорадства. А от боли за его разбитую судьбу.
Да, я оказалась права. Почти каждое моё слово сбылось. Но легче от этого не стало ни на секунду. Потому что передо мной сидел мой сын. Мой единственный, любимый, глупый сын. И теперь мне снова предстояло учить его жить. С самого начала.