— Сама объясню. Перед наркозом.
Я вытерла руки и поймала себя на улыбке.
Мне стало его жаль. Двое суток боли, чужой город, страх за себя и воспоминания об отце. Вот и всё, что скрывалось за его грубостью.
Я думала, что он испугался, стал человеком, и на этом всё закончится.
Но мирно не получилось.
В операционной всегда было прохладно и пахло спиртом.
Под яркой лампой всё казалось почти белым до рези в глазах. На столике возле медсестры тихо звенели металлические инструменты.
Всеволод лежал под простынёй. Без телефона и дорогих часов он впервые выглядел так же, как любой другой пациент.
Бледные губы, капельница, голые плечи.
Феликс Романович, анестезиолог, работал возле его изголовья. Давид стоял у двери.
Я вошла в шапочке и с маской под подбородком. Лицо было открыто.
— Доброе утро ещё раз, Всеволод Георгиевич. Седых Жанна Ильинична, заведующая хирургическим отделением. Оперировать вас буду я.
Он узнал меня не по лицу.
Я заметила, как его взгляд упал на мои руки и остановился.
Я ждала смущения. Думала, он покраснеет, что-нибудь пробормочет, и мы начнём работать.
— Ты? — голос его сорвался. — Это шутка? Где заведующий?
— Перед вами, — спокойно сказал Феликс Романович. — И лучшего хирурга в радиусе ста сорока километров вы не найдёте.
— Она выносила судно! Ещё час назад! Я сам видел!
— Да, выносила, — подтвердила я.
Он попытался резко сесть, но сестра тут же удержала его за плечо.
— Нет. Я отказываюсь. Я сказал ей такое при всей палате! Она теперь будет мстить мне на операционном столе. Везите меня в область!
Сестра посмотрела на меня поверх маски.
В операционной стало тихо.
За долгие годы у операционного стола меня называли по-разному: бездарностью, бабой, девочкой и однажды даже ветеринаром.
Но никто не говорил мне, что я способна мстить инструментом.
Пальцы похолодели. Я снова поправила шапочку запястьем.
Утром он просил меня не обижаться. Извиняться перед санитаркой ему казалось слишком простым.
А страх появился только теперь — когда обиженный им человек стоял над ним с инструментами.
— Принесите планшет, — попросила я медсестру.
На планшете лежали два листа. Я положила его на грудь пациента и разместила ручку между бумагами.
— Всеволод Георгиевич, вы взрослый человек и имеете право отказаться от операции. Слева — ваше согласие, которое вы подписали сорок минут назад. Справа — официальный отказ. Подпишете его, и я зафиксирую, что предупредила вас о возможных последствиях.
Я говорила медленно и спокойно.
— Ваша машина сейчас находится где-то на дороге. Ей понадобится около часа, чтобы добраться сюда, и ещё два часа, чтобы довезти вас обратно. Ваш организм столько не выдержит. Это говорит вам хирург, в присутствии трёх свидетелей.
Он молчал, глядя на бумаги.
— И ещё о судне, — продолжила я. — Вы всё видели правильно. Я его вынесла и завтра снова вынесу, если Зоя Петровна будет на другом этаже. Я когда-то начинала в этом отделении санитаркой. А хирургом работаю двадцать восемь лет. За моей спиной больше пяти тысяч операций. И ни одной операции из мести. Меня так учили.
Аппарат рядом с ним равномерно попискивал.
Феликс Романович посмотрел на часы.
— Я буду ассистировать, — неожиданно сказал Давид от двери. — Второй год учусь у Жанны Ильиничны. Я тот самый студент.
Всеволод закрыл глаза.
— Моего отца после похожей операции два года лечили, — с трудом произнёс он.
— Я знаю. Давид записал ваши слова ночью. Именно поэтому я пришла до того, как вы потеряете сознание. Вы должны знать, кто будет вас оперировать, и сами принять решение.
Секунды тянулись.
Я смотрела на часы над дверью и считала про себя.
Всеволод снова посмотрел на мои руки. Красные, сухие, с короткими ногтями.
Утром это были руки санитарки.
Что он думал, я не знала.
Но правый лист он отодвинул.
— Оперируйте, — сказал он и закрыл глаза. — Жанна Ильинична.
Он произнёс моё имя с трудом, словно впервые пользовался незнакомым словом.
— Сначала я осмотрю живот. Утром вы не позволили.
Я положила ладонь ему на правый бок. Нескольких секунд хватило, чтобы подтвердить тревожные предположения Давида и лаборатории.
— Феликс Романович, начинаем.
Операция продолжалась час пятьдесят.
Что именно мы увидели внутри, я оставлю за дверями операционной. Скажу лишь одно: дороги до области Всеволод не пережил бы.
Мы успели.
Позже я сидела в предоперационной на табурете, сняв маску. Ноги гудели, во рту пересохло, а внутри было тихо и пусто, как в коридоре после отбоя.
Давид молча поставил рядом стакан воды.
Нужно ли было назвать себя ещё утром?
Наверное, так было бы проще.
Но простота не всегда означает честность.
— Вы бы видели его лицо, когда вошли, — сказал Давид.
— Видела. Мне не понравилось.
В дверях появилась Зоя.
— Живой? Ну и хорошо. Я ему судно приготовила, раз теперь у него санитарка главнее всех.
Я рассмеялась. Только тогда напряжение окончательно отпустило.