Мне стало немного легче.
Ненадолго.
В восемь ноль пять позвонили из лаборатории.
Показатели за три часа выросли вдвое.
Ждать машину из области было уже нельзя.
Утренняя планёрка заняла ровно пять минут.
Давид доложил о ночном дежурстве, и пациент из четвёртой палаты официально стал моим больным.
Операционную я распорядилась держать готовой с девяти.
— Он очень боится районных больниц, — сказал Давид уже у дверей. — Его отца в девяносто девятом году оперировали примерно в таких же условиях. Потом два года ходили по врачам. Сам рассказал, когда отказался от операции.
Я кивнула и направилась в палату.
Теперь мне предстояло сделать то, что обязан делать любой хирург: осмотреть пациента, почувствовать живот руками и сказать правду.
Как врач. Без обиды и без личных игр.
Но дойти до него я не успела.
Демьян Никитич осторожно потянул меня за рукав.
— Дочка, мне бы судно. Неловко просить. Зою никак не дозовусь.
Зоя была на первом этаже. Я поставила ширму и подала ему судно.
В этом не было ничего необычного. В семнадцать лет я сама начинала работать санитаркой именно в этой палате.
Старшая сестра тогда сказала мне:
«Судно, Жанна, нужно выносить не только руками, но и лицом. Если человек увидит на тебе отвращение, он будет терпеть до вечера».
— Опять?! — раздалось от окна. — Да сколько можно? Дышать невозможно! Дед, нельзя было потерпеть? Дома под себя ходи!
Запах действительно был тяжёлым. Больница пахнет не розами. Просто я давно перестала замечать.
За ширмой стало тихо.
Затем Демьян Никитич произнёс тонким, чужим голосом:
— Простите меня.
Ему было семьдесят лет. Сорок лет он обучал мальчишек работе с деревом. Половина нашего города до сих пор пользовалась инструментами, которые он когда-то помогал создавать.
А теперь этот сильный человек лежал, натянув одеяло до подбородка, и просил прощения за то, что просто живёт.
Я вышла из-за ширмы с судном в руках. Оно было тяжёлым и тёплым.
— Всеволод Георгиевич, — сказала я тихо. — Ему нельзя терпеть после операции. А вам нельзя ждать. Пришли результаты: за три часа состояние ухудшилось вдвое. Машину из области вы не дождётесь. Вам нужно в операционную. Сейчас. Дайте осмотреть живот.
— Результаты пришли к тебе? — Он коротко рассмеялся, но тут же застонал.
Я сделала шаг к его койке.
И тут он закричал на всю палату:
— Руки убрала! Санитарка, вынеси судно и не умничай! Диагнозы мне должен ставить врач! Позови заведующего. Немедленно!
Медсестра выронила зажим. Металл со звоном ударился о пол.
Мне показалось, что лампа под потолком загудела громче.
На меня смотрели все: пятеро мужчин на койках, молодая сестра, Зоя, которая как раз появилась в дверях со шваброй.
Щёки у меня запылали, как у той семнадцатилетней девочки, которая когда-то впервые вошла в эту палату.
Прошло тридцать шесть лет, а я снова стояла посреди четвёртой палаты с судном в руках, и на меня кричали.
Одной фразой я могла перевернуть всё.
Скажи я, что перед ними хирург, — палата загудела бы от удивления.
Очень хотелось это сделать.
Но тогда получалось бы, что на санитарку кричать можно, а на заведующую — нельзя. А промолчать после прямого вопроса означало бы продолжить ложь.
— Ты хоть знаешь, кто перед тобой? — начал дальнобойщик, приподнимаясь на локте.
Я подняла свободную руку: не надо.
Он замолчал и снова лёг.
Тыльной стороной запястья я поправила шапочку. Так я делала перед каждой операцией, когда нужно было вернуть себе спокойствие.
— Заведующий уже здесь, — сказала я.
Всеволод не дал мне договорить:
— Вот и зови! Можешь быть свободна.
Я постояла несколько секунд.
Что ж, я пыталась.
— Хорошо, Всеволод Георгиевич. Судно я вынесу, мне не трудно. А заведующего вы увидите через час. И очень близко.
Затем повернулась к ширме:
— Демьян Никитич, вам не за что извиняться. Вы в больнице.
Я пошла через всю палату к двери, не пряча судно и не ускоряя шага.
Никто не рассмеялся.
Мужчины смотрели не на меня, а на него. И в их взглядах не было ничего доброго.
— Чего вы уставились? — раздражённо спросил Всеволод.
— Зря ты так, мужик, — сказал дальнобойщик. — Очень зря.
У двери я заметила, как Всеволод наконец опустил телефон. Впервые за утро ему некуда было прятать взгляд.
В санитарной комнате я долго держала руки под горячей водой.
Комната была почти такой же, как много лет назад. Только плитку успели заменить.
Унижения я не чувствовала.
Я уже приняла решение, и от этого стало спокойно.
Давид нашёл меня там же. Он был красный, запыхавшийся, с результатами в руках.
— Жанна Ильинична, он подписал согласие! Как только вы вышли, ему стало хуже. Спросил, кто будет оперировать. Я сказал: заведующая отделением, доктор Седых, двадцать восемь лет стажа.
— И что он?
— Сказал: «С этого и надо было начинать». Ещё просил передать той санитарке, которая была с судном, чтобы она не обижалась. Нервы, говорит. Он думает, что доктор Седых — мужчина. Я не стал объяснять.