— Дочка, — донёсся голос из палаты, — спасибо, что окно закрыла.
Я невольно рассмеялась. Правда, радость длилась недолго.
На посту лежала карта нового пациента.
Всеволод Георгиевич, пятьдесят пять лет. Боли продолжались вторые сутки. Ночью Давид записал: «От оперативного лечения отказался, настаивает на переводе».
Анализы мне сразу не понравились. Я назначила повторное исследование.
Если показатели продолжат расти, до родной области он не доедет.
А такой живот в нашем районе мог взять только один хирург.
Тот самый, который только что отобрал у него воду.
Через полчаса я вернулась в палату вместе с постовой медсестрой и лотком для пробирок.
Медсестра была совсем молодой. Увидев Всеволода Георгиевича, она заранее втянула голову в плечи.
Палата уже проснулась. Пахло манной кашей, из коридора доносился грохот тележки с завтраком.
Всеволоду Георгиевичу завтрак не принесли. Он разговаривал по громкой связи, положив телефон на грудь.
— Машина из области выедет через сорок минут, — докладывал женский голос. — Дорога займёт около двух часов.
— Заплачу вдвое. Пусть едут быстрее.
— Они говорят, что не получится. На трассе пробки.
— Алина, я тебе за что плачу? Реши вопрос.
Он отключился и тут же поморщился, прижав ладонь к правому боку.
За полчаса его лицо стало ещё серее, на лбу выступил пот. Без обезболивающих боль снова проступала наружу, и это было видно даже с порога.
Так. Что мы имеем?
Ночью, по записи Давида, он ещё самостоятельно ходил. Сейчас берег бок и дышал коротко, неглубоко.
Состояние ухудшалось.
Дальнобойщик с койки возле двери поймал мой взгляд и едва заметно подмигнул. В понедельник я оперировала его самого. Вся палата знала, кто я такая. Не знал только один человек.
И мужчины молчали с нескрываемым удовольствием.
— Эй, любезная, — снова окликнул меня Всеволод. — Забери бумажку с тумбочки.
Там лежало согласие на операцию, которое ночью оставил Давид. Лист был скомкан в плотный шар.
— Это ваш документ, — сказала я.
— Мои документы хранятся в сейфе.
Он смахнул бумажный комок на пол, прямо к моим тапочкам.
— Под нож в вашей районной больнице я не лягу. Я видел, как здесь работают.
— Вам объяснили, чем может закончиться ожидание?
— Объяснили. Мне всю жизнь что-то объясняют люди, которые зарабатывают меньше моего водителя.
Он достал из-под подушки зажим с деньгами. Вынул пятитысячную купюру, сложил её пополам и, продолжая смотреть в телефон, сунул мне в нагрудный карман.
— Организуй отдельную палату. И позови настоящего врача, а не студента. Сдачи не нужно. Тебе здесь за неделю столько не платят.
Медсестра замерла со жгутом в руке.
Демьян Никитич отвернулся к стене, словно ему стало стыдно за чужое поведение.
Я чувствовала купюру через ткань. Новую, плотную, ещё тёплую от его пальцев.
Зоя получала двадцать семь тысяч в месяц за уборку двух этажей. Для неё пять тысяч были почти недельным заработком.
Он оценил меня точно — по её тарифу.
Но больно мне стало не за себя. Я подумала, сколько раз такие деньги совали Зое. И сколько раз она, возможно, брала их, потому что до зарплаты оставалось ещё несколько дней.
Я вытерла ладони о костюм, затем двумя пальцами достала купюру и положила на тумбочку, рядом с его телефоном.
— Заберите. У нас так не принято.
Потом наклонилась, подняла с пола смятый лист и расправила его на колене.
— Отдельная палата у нас одна, и она занята до пятницы. А этот документ не мните. Сейчас он вам нужнее, чем все деньги в вашем зажиме.
— Ты… — начал он.
— Давайте считать, — перебила я спокойным голосом. — Ваша машина доберётся сюда примерно к половине одиннадцатого. Потом ещё столько же времени займёт дорога обратно. Четырёх часов у вас нет, Всеволод Георгиевич.
Он замолчал.
Похоже, он не ожидал, что санитарка знает его имя и отчество.
— Руку дайте медсестре. Кровь нужно взять сейчас.
Он молча вытянул руку с дорогими часами и только после этого пробормотал:
— Раскомандовалась. У вас санитарки, я смотрю, главнее врачей.
— Иногда так бывает.
У двери кто-то снова закашлялся, подозрительно похожим на смех.
В коридоре меня догнала Зоя. Она мыла пол прямо возле палаты и слышала весь разговор.
— Жанна Ильинична, ну скажите ему, кто вы! Он сразу шелковым станет.
— Поэтому и не скажу.
— Как это?
— Если я назову должность, он извинится перед должностью. А ты для него так и останешься «эй, любезная».
— Да пусть. Меня и не так называли.
— Вот именно, Зоя.
Она перехватила ведро другой рукой и промолчала. Только шмыгнула носом и пошла на первый этаж. До девяти она убирала одна сразу два этажа.
Я осталась у окна и честно спросила себя: а не гордыня ли это?
Человеку больно и страшно, а я будто пытаюсь его проучить.
Но я ведь ничего от него не скрывала, кроме таблички на двери. Анализы взяли. Операционную я распорядилась подготовить ещё до планёрки.
Моё молчание не причиняло ему вреда. Оно задевало только его самолюбие.