Отец посмотрел на неё. Его глаза были серыми и выцветшими, как зимнее небо. Но в них стояла такая боль, что Катя внезапно замолчала.
— Ладно, дочка, — тихо произнёс он. — Хватит. Мне через четыре часа на погрузку.
И ушёл.
Катя осталась посреди двора и заплакала. От бессилия, обиды и любви к этому молчаливому, упрямому человеку, который всю жизнь нёс свой крест и никому не позволял к нему прикоснуться.
После окончания педучилища Катя вернулась в родное село. Ей дали место в школе — учительницей начальных классов. Первый «А». Двадцать шесть первоклашек: шумных, смешных и трогательных.
Она учила их читать и писать, разнимала драки, вытирала им носы, разговаривала с родителями. Работа ей нравилась. Дети любили Катю: она была строгой, но справедливой.
Жила она в небольшом домике на окраине — в старом бабушкином доме, который родители отдали ей после смерти бабушки. Катя отремонтировала жильё, покрасила стены в яркий цвет, повесила весёлые занавески. Завела кота — рыжего, нахального, по имени Барсик.
По вечерам она пила чай и проверяла тетрадки.
К отцу Катя заходила часто. Мать старалась обходить стороной, хотя иногда они всё же встречались. Разговоры между ними были короткими и натянутыми:
— Как дела?
— Нормально.
— Ну и хорошо.
На этом всё заканчивалось.
Отцу уже исполнилось больше пятидесяти. Он всё ещё работал дальнобойщиком, хотя врачи не раз предупреждали:
«Береги спину. Береги сердце».
Но он только отмахивался:
— Пока ноги держат — буду ездить. Без работы я загнусь.
Катя смотрела на него и думала:
«Вот человек, который всю жизнь провёл за рулём. Он знал, что жена ему изменяет, но молчал. Любил дочь, но почти не видел её. Пожертвовал всем, чем мог, а в итоге остался один на один со своей жертвой — никому не нужной и никем не замеченной».
И однажды Катя всё-таки решилась.
Это произошло в августе. Отец только вернулся из короткого трёхдневного рейса в райцентр. Он сидел во дворе на лавке и перебирал какие-то железные детали.
Катя вошла через калитку и села рядом.
— Пап.
— Чего, стрекоза?
Она давно уже не была маленькой «стрекозой». Ей исполнилось двадцать шесть, у неё был диплом, работа и собственная жизнь. Но для отца она навсегда оставалась его девочкой.
— Пап, я хочу серьёзно поговорить.
Он отложил железки и посмотрел на неё.
— Ну, говори.
— Почему ты не развёлся с мамой? Тогда, давно, когда я была маленькой?
Отец вздохнул. Долго рассматривал свои руки.
— Ты опять за своё…
— Да, опять. Только теперь я не уйду от разговора. Я взрослая и имею право знать. Ты молчал всю жизнь. Теперь скажи мне правду. Пожалуйста.
Катя ненадолго замолчала, а потом добавила:
— Я не собираюсь тебя осуждать. Я просто хочу понять.
Отец долго смотрел на дочь. Затем словно что-то внутри него сдвинулось. Будто рухнула невидимая преграда, которую он возводил годами.
И он заговорил.
— Я знал. С самого начала знал. Ну, может, не с самого начала — примерно через три года после твоего рождения. Мне сказали. Думаешь, в деревне что-то можно скрыть? Каждая собака знала. Вот мне и донесли.
Он усмехнулся, но улыбка вышла горькой.
— Сначала я не поверил. Решил, что люди врут и завидуют. А потом сам увидел. Вернулся из рейса на день раньше — и увидел.
— И что ты сделал?
— Ничего.
— Как это — ничего?
— А что я должен был сделать? Войти в дом, устроить скандал? Избить его? Её? — Он покачал головой. — Я постоял у калитки… Потом ушёл. Ночевал в кабине на трассе. А утром вернулся домой, будто ничего не произошло. С тех пор так и живу.
— Но почему? — Катя смотрела на него широко раскрытыми глазами. — Почему ты не ушёл? Почему не развёлся?
Отец ответил не сразу.
— Из-за тебя.
— Из-за меня?
— Да. Я думал, что у ребёнка обязательно должна быть мать. Неважно, какая, но мать. Если я уйду, ты останешься либо со мной, либо с ней. Со мной — я почти постоянно в рейсах, кто будет за тобой смотреть? С ней — она тебя со свету сживёт, я её знаю.
Он тяжело вздохнул.
— А делить тебя между нами я не хотел. Не хотел, чтобы ты разрывалась между отцом и матерью. Поэтому решил терпеть. Думал: вырастешь — тогда всё решим. А пока пусть остаётся как есть.
Катя слушала, и в горле у неё постепенно нарастал ком.
— И ты все эти годы терпел?
— Терпел. А что ещё оставалось? Ты моя дочь. Я за тебя отвечал. Я решил, что лучше у тебя будут отец и мать, пусть даже такие, чем не будет никого.
Катя молчала. Она смотрела на седого, уставшего и упрямого человека рядом с собой. А потом внезапно заплакала.
— Папа… — Она взяла его за руку. — Ты должен понять… Ты всё это время думал, что спасаешь меня. Что сохраняешь для меня семью. А на самом деле ты отдал мне самого себя. Ты вроде был рядом — и тебя одновременно не было.
Отец хотел что-то сказать, но Катя не остановилась.
— Ты приезжал, уезжал, привозил подарки, спрашивал: «Как дела, стрекоза?» — а потом снова исчезал. Я росла и думала: почему папа всё время уезжает? Почему ему не хочется быть со мной?