— Катя…
— Подожди, дай мне договорить.
Она вытерла слёзы ладонью, размазывая их по щекам, совсем как в детстве.
— Я каждое утро, когда ты уезжал, просыпалась в пять часов. Сама. По будильнику. Чтобы проводить тебя. Чтобы хотя бы десять минут побыть рядом, пока ты пил чай и собирался. Это было моё единственное время с тобой, папа. Десять минут раз в две недели. Иногда — раз в месяц. Ты понимаешь, что со мной сделал?
Отец смотрел на неё, словно окаменев. Только глаза выдавали его состояние. В них были такая боль и такое потрясение, будто он впервые услышал слова, которые должен был услышать ещё двадцать лет назад.
— Я думал… — глухо проговорил он. — Думал, что так будет лучше. Что я зарабатываю деньги. Что у тебя всё есть. Что мать рядом…
— Мать?! — Катя почти закричала. — Какая она мать? Она ударила меня, когда мне было тринадцать! По лицу! Только потому, что я «не так посмотрела». Она ни разу не спросила, как у меня дела в школе. Ни разу не пришла на родительское собрание. Ни разу не обняла меня просто так, без причины.
Катя сжала его руку.
— Она была рядом, но её не было. Так же, как и тебя. Вы оба присутствовали в моей жизни — и вас обоих в ней не было. Вы не дали мне семью. Вы дали мне одиночество. Каждый день. На протяжении многих лет.
Отец опустил голову. Его плечи, всегда такие широкие и надёжные, вдруг сжались. Он стал похож на маленького старика.
— Я не знал… — прошептал он. — Я правда ничего не знал.
— Ты не хотел знать. Ты прятался в рейсах, работе и молчании. Говорил себе: «Ещё немного потерплю». А я терпела вместе с тобой. Только я была ребёнком и не понимала, почему всё так.
Катя плакала, не скрываясь.
— Я не понимала, почему папа не остаётся со мной. Почему не забирает меня. Я думала: может, я плохая? Может, я сама что-то сделала неправильно?
— Катя, стрекоза моя… — Отец протянул к ней руку. — Я никогда, слышишь, никогда не считал тебя плохой. Ты лучшее, что у меня есть. Единственное, ради чего я жил.
— Тогда почему ты не жил со мной? — Катя уже не могла остановить слёзы. — Почему не был рядом? Почему не читал мне сказки перед сном? Не учил кататься на велосипеде? Не защищал, когда мальчишки дразнили меня?
Она смотрела на него сквозь слёзы.
— Ты был жив, здоров и мог всё это делать. Но каждый раз выбирал дорогу. Каждый раз выбирал кабину фуры вместо меня. И ты правда думал, что поступаешь правильно?
Отец ничего не ответил.
Он смотрел на свои большие руки, покрытые мазутом. Грязь навсегда въелась в линии ладоней. Этими руками он держал руль, крутил гайки, подписывал накладные. Но он почти никогда не держал ими дочь. Не прижимал её к себе, не гладил по голове — если не считать тех десяти минут на кухне перед рассветом.
— Я дурак, — тихо произнёс он. — Старый дурак. Я думал, что даю тебе всё. А в итоге отдал тебе пустоту.
— Не пустоту, — возразила Катя. — Ты дал мне пример. Пример того, как нельзя жить. Я смотрела на тебя и решила, что никогда не стану такой. Никогда не буду молчать. Никогда не стану терпеть. Никогда не принесу себя в жертву, потому что жертва никому не нужна. Даже тем, ради кого её приносят.
Они сидели на старой лавке под августовским небом. В траве стрекотали кузнечики, где-то далеко лаяла собака. Солнце медленно опускалось к горизонту, а тени становились длиннее и расплывчатее.
— Что мне теперь делать? — спросил отец. — Я уже старый. Наверное, поздно что-то менять.
— Никогда не поздно, пап. — Катя сжала его руку. — Ты можешь начать прямо сегодня. Сказать ей всё, что молчал двадцать шесть лет. Уйти. Начать жить по-настоящему. Рядом со мной.
— Ты хочешь, чтобы я ушёл от неё после стольких лет?
— Я хочу, чтобы ты перестал быть тенью. Чтобы стал человеком. Чтобы стал моим отцом — не на десять минут раз в две недели, а навсегда. Каждый день. Ты мне нужен, пап. Живой. Настоящий. Рядом со мной.
Он долго смотрел на дочь. Глаза его увлажнились, но он не плакал. Он никогда не умел плакать. Возможно, за эти годы просто разучился.
— А мать? Что с ней будет?
— Она взрослый человек. Сама решит, как ей жить дальше. Ты не можешь спасти того, кто не хочет спасаться. Ты можешь спасти только себя. И меня, если ещё не слишком поздно.
— Не поздно, — ответил отец. — Для тебя никогда не будет поздно.
И впервые за многие годы он улыбнулся. Не устало и натянуто, как перед очередным рейсом, а по-настоящему — светло и немного растерянно. Словно только что сбросил с плеч огромную тяжесть.
Разговор с Ольгой состоялся через три дня.
Катя при нём не присутствовала. Отец сказал:
— Я сам.
И она осталась дома ждать.
Это ожидание стало самым долгим в её жизни. Катя ходила по комнате из угла в угол, гладила Барсика, пыталась проверять тетрадки, но буквы расплывались перед глазами.
Она думала:
«А вдруг он снова не решится? Вдруг опять скажет, что потерпит?»
От этой мысли её пробирало до холодной дрожи.
Но когда на улице уже стемнело, в калитку постучали.