Несколько разбросанных домов. Старые лиственницы. Над одной из крыш поднимался дым.
«Наверное, печь растопили. К поминкам готовятся», — мелькнуло у неё.
И сердце болезненно сжалось.
Дедушкин дом находился почти на самом краю деревни. Большой деревянный сруб. Резные наличники, которые Егор Степанович когда-то сделал собственными руками. Синие ставни. Старая черёмуха возле крыльца.
Из трубы тоже поднимался дым.
Катя приблизилась.
Калитка оказалась распахнута. Во дворе никого не было. Лишь несколько кур спокойно копались в земле.
«А куры почему здесь?» — неожиданно подумала она. — «Если дедушки больше нет… кто их кормит?»
И тогда она увидела его.
Егор Степанович сидел на крыльце.
Живой.
На нём была старая рубашка в клетку, ватные штаны и подшитые валенки. На коленях стояла миска с картофелем. В одной руке он держал нож.
Дед спокойно чистил картошку.
Заметив внучку, он отложил нож в сторону и сощурился.
— О, — произнёс он. — Всё-таки приехала.
Катя застыла, словно приросла к земле. Дорожная сумка выпала из руки. Следом рухнул пакет. Конфеты рассыпались прямо по двору.
— Дед… — едва слышно произнесла она. — Ты… как…
— Живой, — невозмутимо сказал он. — Жив я, Катюха. А ты чего, решила, что помер?
Катя не верила тому, что видела. Смотрела на знакомое лицо, на руки, на миску с недочищенной картошкой и никак не могла понять, что сейчас правильнее — закричать, расплакаться или просто броситься к нему.
— Но мне ведь позвонили… Тётя Нина сказала…
— А-а, Нинка, — усмехнулся дед. — Так я сам её попросил.
— Что?!
— Говорю, попросил её. Позвони, мол, Катьке и скажи, что дед её помер.
— Но зачем?!
Егор Степанович убрал нож, медленно поднялся с крыльца, стряхнул что-то со штанов и внимательно посмотрел на внучку.
— А сама-то не догадываешься?
Катя ничего не ответила.
— Пять лет, Катюха. Целых пять лет тебя здесь не было. Позвоню тебе — занята. Жду — не приезжаешь. Вот и подумал я однажды: видимо, только на мои похороны внучка время найдёт.
Он ненадолго замолчал, а затем тихо добавил:
— Нашла ведь.
Катя продолжала стоять посреди двора. Чёрный платок уже съехал с головы на плечи. Ветер растрепал волосы. По щекам текли слёзы, и она даже не замечала их.
— Дед… — голос сорвался. — Ты вообще понимаешь, что натворил? Я почти двое суток сюда добиралась! Я всю дорогу думала, что тебя больше нет! Я же…
Договорить она не смогла и разрыдалась.
— А я каждый день думал, что тебя у меня уже нет, — спокойно ответил дед. — Утром глаза открываю — тебя нет. Вечером ложусь — тоже нет. На день рождения приходит открытка. На праздник — ещё одна. А самой Катюхи нет.
Он смотрел ей прямо в глаза. Ни раздражения, ни злости в этом взгляде не было. Даже настоящего упрёка Катя не увидела. Только глубокую усталость и какую-то тихую, накопившуюся за годы боль.
— Ты пойми меня, Катюха. Я ведь не обвиняю тебя. У тебя жизнь своя. Работа твоя. Город. Всё понимаю. Только старый я уже. Восемьдесят первый год пошёл. И сколько осталось — никто не скажет. Год, месяц… А мне хотелось одного. Просто увидеть тебя.
— Так почему нельзя было нормально позвонить?! — почти выкрикнула Катя. — Сказать прямо: «Катя, приезжай ко мне»?!
— И ты бы приехала?
Она хотела ответить — и вдруг поняла, что сказать нечего.
— Вот видишь, — тихо сказал Егор Степанович. — Не приехала бы. Работа. Отчёты. Времени нет.
Катя молчала.
Потому что дед говорил правду. Позвони он обычным вечером и попроси приехать, она наверняка ответила бы: «Дедушка, сейчас никак. Давай летом». Потом снова погрузилась бы в работу и забыла об обещании. До очередной открытки.
— Я просто узнать хотел, — почти шёпотом продолжил он. — Если скажут, что помер дед, приедет внучка или нет? На похороны, значит, приехала. А к живому — всё некогда.
Катя плакала и не могла произнести ни слова.
Егор Степанович подошёл к ней и положил ладони на плечи. Те самые огромные, грубые руки.
Тёплые.
Живые.
— Ну всё, хватит реветь, — сказал он. — Живой я пока. Видишь — картошку даже чищу. Уху будешь? Окунь сегодня хороший попался.
И тогда Катя шагнула вперёд, прижалась лицом к его груди и зарыдала в голос — точно так же, как много лет назад, когда была маленькой девочкой.
Вечером они сидели вдвоём на кухне. Ели горячую рыбную уху. Пили ароматный чай с мятой. За окном постепенно сгущались сумерки. В печке горели дрова, время от времени громко потрескивая.
Дед делился деревенскими новостями. Рассказывал, кто умер, у кого родились дети, где недавно к домам выходил медведь. Вспоминал, как прошлым летом огромная щука стащила его новую удочку, купленную в райцентре, и как он потом несколько часов гонялся за ней на лодке, но так и остался без снасти.
Катя слушала.
Смотрела на него.
И впервые по-настоящему замечала то, чего раньше словно не видела. А возможно, просто не хотела видеть.
Дед очень сильно постарел.