Когда он подносил ложку ко рту или разливал чай, пальцы слегка дрожали. Спина заметно согнулась. Некогда густые волосы стали совершенно седыми и редкими. Под глазами появились глубокие тени. Передвигался он теперь медленно, немного подтягивая левую ногу.
И Катя вдруг осознала: дед действительно может скоро уйти. Через год. Через несколько недель. Возможно, даже завтра. Никому не дано знать заранее.
Но сегодня он сидел напротив.
Живой.
— Дедушка, — негромко спросила она. — А что, если бы я всё-таки не приехала?
Егор Степанович улыбнулся.
— А я знал, что приедешь.
— Почему?
— Потому что ты моя Катюха. Родная кровь. Сказала бы тебе Нинка: «Дед помер», — и ты бы всё бросила. Я знаю тебя. Ты хорошая. Просто занятая слишком.
Катя опустила взгляд.
— Прости меня, — едва слышно сказала она. — За то, что столько лет не приезжала.
— Да чего прощать-то? Жизнь такая.
— Нет, дед. Не жизнь. Я могла приехать. Просто постоянно откладывала. А потом забывала.
— Теперь-то запомнила? — спросил он, хитро сощурившись.
— Теперь запомнила.
— Вот и славно. Значит, не напрасно я помирал.
Катя неожиданно рассмеялась сквозь слёзы.
Дед засмеялся вместе с ней.
Ночью она лежала в своей старой комнате на той самой кровати, где когда-то спала ребёнком. Матрас казался непривычно твёрдым. Шерстяное одеяло немного кололось. Пахло сухими травами, печью и старым деревом.
И Катя неожиданно поняла, что ни в своей городской квартире, ни в дорогих гостиничных номерах никогда не чувствовала такого спокойствия.
Тихо скрипнула дверь.
В комнату заглянул дед.
— Не спишь?
— Не получается.
— И я не сплю. Старикам много сна уже не требуется.
Он подошёл и присел на край кровати. Некоторое время молчал, а потом заговорил:
— Ты только не сердись на меня, Катюха. Я ведь не из злости всё придумал. Пугать тебя тоже не хотел. Просто старый стал. Глупости в голову полезли. Думал иногда: вот помру — Катя на похороны приедет. Только какой мне тогда толк? Ты приедешь, а я тебя уже не увижу. Вот и решил не ждать.
— Дедушка…
— Погоди. — Он поднял ладонь. — Дай договорить. И винить себя тоже не смей. Поняла меня? Я тебя растил не затем, чтобы ты навсегда осталась здесь возле меня. Ты молодая. Тебе жить надо. Работать. Семью заводить. Города смотреть. Всё правильно. Именно так и должно быть.
— А как же ты?
— А я своё почти прожил. И, знаешь, неплохо прожил. Особенно те годы, когда ты рядом была. Ты у меня самое дорогое, Катюха. Запомни это.
Она кивнула.
По щекам снова покатились слёзы.
— Поэтому никаких похорон пока не будет, — сказал дед, поднимаясь. — Я ещё минимум десяток лет пожить намерен. А ты лучше на день рождения приезжай. Только уже без чёрного платка. И пирог привези.
— Обязательно приеду.
— Не обманешь?
— Не обману.
— Вот и договорились. Спи теперь. Завтра баньку растоплю.
Он вышел из комнаты и осторожно прикрыл дверь.
А Катя ещё долго лежала, глядя в тёмный потолок.
Она думала о том, насколько легко однажды потерять близкого человека. И насколько трудно вовремя понять, что он всё ещё рядом. Что иногда еженедельного звонка недостаточно, чтобы сказать: «Я тебя люблю».
Порой «я тебя люблю» — это не слова.
Это когда ты покупаешь билет, садишься в поезд и едешь через полстраны.
Не потому, что человека больше нет.
А потому, что он ещё здесь.
Катя осталась у дедушки на десять дней.
Они вместе косили траву. Ходили на рыбалку. Подправляли старый забор. Вечерами доставали семейные фотографии и перебирали их одну за другой. Егор Степанович рассказывал о войне. О первой встрече с бабушкой. О том, какой Катя была маленькой и как трудно, но радостно было растить её одному.
Потом пришло время возвращаться.
Но после той поездки всё действительно изменилось.
Катя стала звонить деду каждые два дня. Регулярно отправляла посылки — тёплые носки, нужные лекарства, хороший мёд и разные гостинцы.
А спустя полгода приехала опять.
На этот раз с ноутбуком.
Поставила сумку в прихожей и сказала:
— Дед, я договорилась работать удалённо. Так что решила пожить у тебя целый месяц.
Егор Степанович ничего не ответил.
Он просто вышел на крыльцо и сел на старую лавку.
А Катя случайно посмотрела на него из окна и увидела, как дед плачет.
Впервые за долгие годы.
Только на этот раз это были не слёзы боли или одиночества.
Это были слёзы человека, который наконец дождался.