«Она испорчена», — бросил зять, выставляя молодую жену из дома. И даже представить не мог, какую светлую судьбу сам для неё открывает
Осенний воздух в тот вечер казался особенно тяжёлым — сырым, холодным, пропитанным чужой бедой. Он стоял в избе неподвижно, будто застыл вместе со всеми словами, которые никто не решался произнести. В печи неровно потрескивали поленья, огонь метался по стенам беспокойными отблесками, и от этих теней горница казалась ещё мрачнее.
Посреди комнаты стояла молодая девушка. В красноватом свете пламени она выглядела почти ребёнком — тонкая, бледная, с опущенной головой. Она машинально перебирала конец своей длинной тяжёлой косы, словно пыталась уцепиться хоть за что-то привычное. Пальцы её мелко дрожали, плечи были напряжены, а на душе лежал камень: она чувствовала взгляды отца и матери, но поднять глаза не могла.
— Вы ведь и месяца под одной крышей не прожили, а уже до такого дошло. Что между вами случилось? — голос матери, Марины, был не строгим, а испуганным. В нём звучала такая тревога, что от неё становилось ещё больнее. Она смотрела на дочь, вернувшуюся в родной дом слишком рано, слишком неожиданно, и материнское сердце заранее чувствовало беду.
Варя молчала. Только слегка качнула головой, будто слова застряли где-то глубоко внутри и не желали выходить наружу. Слёзы жгли глаза, подступали к горлу, но девушка упорно сжимала руки. Нет, она не станет реветь при всех. Не даст им увидеть, насколько больно её ударили.
— Ну что ты молчишь? Тебя же спрашивают, — тяжело сказал отец, Тихон.
Он сидел за столом, положив перед собой большие рабочие руки, покрытые трещинами и старыми шрамами. Когда-то густые тёмные волосы его уже поседели, а во взгляде смешались усталость, тревога и недоумение. Эти руки умели держать топор, вести плуг, чинить крышу, таскать мешки, но сейчас они лежали беспомощно — словно и сам Тихон не знал, как защитить дочь от того, что уже случилось.
Варя глубоко вдохнула. Ком в горле не проходил, и ей казалось, будто на её плечи вдруг навалили весь мир.
— Не захотел Лука со мной жить, — наконец выдавила она почти шёпотом. — Сказал, чтобы я домой шла.
— Это ещё как понимать? — Тихон резко отодвинулся от стола. На лице его было такое изумление, будто он услышал невозможное. — Месяц назад расписались, людей собрали, он сам свататься приходил, всё чин по чину было. Что же теперь не так? Смотри, Варька, если ты сама чего натворила, я покрывать не стану. Замуж вышла — значит, дом твой теперь у мужа. Собирайся и ступай обратно.
— Погоди, Тихон, — Марина сразу подняла руку, останавливая мужа. — Не руби с плеча. Видишь же, на девчонке лица нет. Пусть придёт в себя, пусть расскажет. Не выгоняй её, не разобравшись.
Варя едва слышно сказала:
— Я сперва с мамой поговорю.
— Ну, раз с мамой, так с мамой, — проворчал Тихон, поднимаясь. — Сами тут разбирайтесь. А я ведь говорил: больно всё быстро у них вышло. Слишком скоро он жениться надумал. Не послушали.
Он натянул старенький ватник, сердито хлопнул дверью и вышел во двор, в холодный сумрак.
В горнице остались только мать и дочь. Долго слышался приглушённый шёпот, сбивчивый, прерывающийся тяжёлыми вздохами Марины. Варя клялась, уверяла, объясняла, то сбивалась, то снова начинала говорить. Её глаза, полные боли и унижения, искали у матери хотя бы одного — веры.
Потом Марина, будто постарев сразу на несколько лет, отправила дочь к старшей сестре, жившей неподалёку, а сама, собравшись с силами, вышла во двор к мужу.
Тихон рубил дрова так, словно перед ним лежало не полено, а сама несправедливость. Топор взлетал и падал с глухим стуком, раскалывая тишину.
— Тихон, — тихо окликнула Марина. — Ты знаешь, что наш зятёк придумал? Сказал, будто Варя у нас… порченая. Поэтому и жить с ней не желает.
Топор застыл у Тихона в руках.
— Как это — порченая? — медленно переспросил он. — Когда это она успела? Она кроме Луки никого и не знала. Девка у нас смирная, домашняя. Или мы чего-то не доглядели?
— Эх ты, отец… — Марина горько покачала головой. — Ты уже и поверить готов. А я дочери верю. Клянётся она, что до него никого не было. Да я и сама вижу: нет в ней вины. Чистая она. Растерянная, обиженная, но не виноватая.
— Если врёт Лука, зачем ему такое говорить? — Тихон нахмурился. — И почему через месяц? Сразу что ли не мог отказаться, если ему что не так?
— Вот и я о том. Молчал, жил, а теперь выгнал. Что у него в голове повернулось?
— Нет, — Тихон с силой вогнал топор в колоду. Дерево жалобно треснуло. — Так это дело не оставлю. Пойду к сватам. Пусть скажут, за что нашу дочь позорят. Не хотели брать — не надо было брать. А честь девичью топтать я не позволю.
— Не горячись, Тихон. Сначала остынь. С кулаками туда идти нельзя. Там слова нужны, а не драка.
Лука жил со своей семьёй через две улицы, в маленьком домике, доставшемся ему от бабки. Домик был аккуратный, почти игрушечный: низкий забор, крыльцо, пара яблонь у окна. Именно там началась их недолгая семейная жизнь — и там же закончилась так резко, будто кто-то оборвал нитку.