Девятнадцатилетний Стёпка, ещё совсем юный, плакал громко, навзрыд, совершенно по-детски. Точно так же, как когда-то маленьким мальчиком спрашивал: «Можно я буду звать тебя папой?» Словно вновь превратился в четырёхлетнего малыша, который неотступно ходил за Николаем и помогал подавать гвозди. Только теперь больше не за кем будет бегать. Некому помогать. И никто не попросит подать очередной инструмент.
Мария неподвижно стояла возле могилы. Прямая. Совершенно седая. С лицом, потемневшим от горя. Она не произносила ни слова. Да и какие слова могли передать то, что происходило у неё внутри? Как рассказать о пятнадцати прожитых вместе годах? О пятнадцати годах спокойного семейного счастья. О чувстве защищённости. О жизни, в которой она всегда знала: рядом есть человек, способный починить крыльцо, привезти дрова, крепко обнять и тихонько сказать: «Не бойся. Я с тобой».
А теперь его не было.
Когда гроб начали опускать в землю, Егор неожиданно попросил разрешения выступить.
Он шагнул вперёд. Остановился возле самой могилы. Долго не мог заговорить. Все терпеливо ждали. Наконец он произнёс:
— Я хочу кое в чём признаться. Пятнадцать лет носил это в себе. И ни разу не сказал. А сейчас скажу. Чтобы все слышали. Ты… — Егор запнулся. — Ты не был моим родным отцом. По крови. Зато по жизни был. Самым настоящим. Ближе и роднее никого не бывает. Ты меня растил. Помог получить образование. Терпел мои грубости, когда я повторял, что ты мне чужой. А я ведь дураком был. Молодым. Злым. Ничего не понимал. Только теперь понял. Отец — не обязательно тот, кто дал тебе жизнь. Настоящий отец — тот, кто тебя воспитал. Кто построил для тебя дом. Кто каждый день ходил на работу. Кто не спал ночами, когда ты болел. Кто… — его голос задрожал. — Кто научил тебя быть человеком. Спасибо тебе за всё. Папа.
И Егор разрыдался.
Громко. Не скрываясь. Совсем не так, как привык плакать взрослый мужчина. Его рыдания разнеслись по всему кладбищу. Услышала вся деревня. Даже пожилые мужчины, которым за долгую жизнь довелось пережить немало горя, украдкой вытирали глаза.
Затем к могиле подошли Лена и Стёпка. Все трое стояли рядом и плакали. И ни один человек из присутствующих уже не сомневался: это родные дети оплакивают своего настоящего отца.
Постепенно люди начали расходиться. Потом собрались на поминки. Разговаривали, вспоминали Николая. У каждого сохранились собственные истории. Одни рассказывали, как он восстанавливал старый дом. Другие вспоминали его работу на пилораме. Третьи говорили о том, сколько сил и заботы он отдавал детям.
И тут одна пожилая женщина — та самая баба Нюра, которая пятнадцать лет назад считала Николая безумцем, — неожиданно произнесла:
— А ведь помню, как я ему тогда выговаривала. Прямо в лицо говорила: зачем тебе чужих ребятишек брать? Замучают ведь! А он спокойно ответил: «Значит, будет кому дом достраивать». Вот и посмотрите теперь. Достроили ведь! И дом достроили. И семью создали. И целую жизнь вместе прожили. Всё у них получилось.
После этих слов старушка перекрестилась.
Поздним вечером, когда последние гости ушли, Егор, Лена и Стёпка устроились на крыльце родительского дома. Того самого, который когда-то своими руками восстановил Николай. Они молча смотрели, как за горизонтом медленно исчезает солнце.
Спустя некоторое время Стёпка тихо заговорил:
— Знаете, я ведь ещё маленьким спросил у него: «Можно мне тебя папой называть?» А он ответил: «Если сам хочешь». И я тогда очень хотел. И сейчас хочу. И до конца жизни буду хотеть.
Егор молча положил руку брату на плечо и притянул его к себе. Лена взяла обоих за руки. Так они и сидели втроём — дети одного отца. Человека, с которым их не связывало кровное родство. Но который стал им родным благодаря прожитым вместе годам. Благодаря поступкам. Заботе. И огромной любви.
Потому что настоящая любовь никогда не спрашивает, чья кровь течёт в твоих жилах. Она либо живёт в сердце, либо её просто нет. У них она была. И осталась с ними навсегда.