— В пятницу позвонили около половины седьмого вечера. Я как раз нарезала помидоры кружочками — тонкими, как любит Мишка, чтобы масло впитывалось в овощи, а не собиралось лужицами на тарелке. Нож с лёгким хрустом прорезал плотную кожицу. На плите кипела картошка, белая пена то и дело поднималась к краям эмалированной кастрюли. Я убавила газ.
Телефон неожиданно задрожал на столешнице и медленно пополз к самому краю. Номер высветился незнакомый, городской. Я быстро вытерла ладони кухонным полотенцем.
— Лен, привет. Это Женя. Узнала меня?
Голос двоюродной сестры мужа. За семь лет я слышала его, наверное, раза четыре. В последний раз — два года назад, когда отмечали день рождения свекрови. Женя тогда сидела в дальнем углу комнаты, потягивала белое вино и кому-то долго жаловалась на ипотеку.
— Узнала. Что-то случилось?
— Мы тут проездом. К родителям едем, в Воронеж. Очень устали, дети голодные. Можно к вам ненадолго заскочить? Часика на два. Чай попить, передохнуть.
На пару часов. Попить чаю. В пятничный вечер, когда у нас единственный спокойный семейный ужин за всю неделю — Мишку не нужно забирать с продлёнки, а Рома возвращается с работы раньше обычного.
— Жень, у нас вообще не убрано, — предупредила я.
И это была правда: в прихожей по полу валялись детали конструктора, в ванной сушилось бельё, а на подоконнике в гостиной лежал такой слой пыли, что проведи пальцем — останется заметная полоска.
— Да какая разница! Мы же родня. Мы совсем ненадолго. Честное слово, максимум час-полтора — и поедем дальше. Только детей покормим.
Я замолчала. Смотрела на разделочную доску, на аккуратно разложенные веером кружочки помидоров, на каплю красного сока, стекающую к краю.
— Хорошо. Приезжайте.
Отключила телефон. Открыла холодильник, достала куриное филе и положила в раковину под холодную воду — пусть быстрее размораживается. Потом вынула ещё четыре котлеты, которые собиралась приготовить завтра.
Муж вернулся минут через двадцать. Я встретила его в прихожей.
— Женя звонила. Твоя сестра. Они с мужем и детьми едут в Воронеж. Хотят заехать к нам примерно на час.
Рома замер, держа в руке снятый ботинок.
— Женя? Какая ещё Женя?
— Двоюродная. Дочь тёти Вали. Мы у твоей мамы с ней виделись.
— А-а… та самая, которая про ипотеку рассказывала?
— Она.
— И чего ей надо?
— Попить чаю. Покормить детей. Говорит, час-полтора.
Рома тяжело выдохнул и повесил куртку на крючок. По этому вздоху я сразу поняла: ему тоже совершенно не хочется гостей. Но сказать «нет» в их семье было почти невозможно. Там вообще никому никогда не отказывали. На праздники собиралось по тридцать человек, столы сдвигали в один длинный ряд, кто-то потом ночевал на раскладушках прямо в гостиной.
У нас дома всё было иначе. Мама, папа, я, брат и его жена — вот и вся компания. На Новый год салат оливье, телевизор и спокойствие. В гости приходили только по приглашению, обычно договаривались минимум за неделю. А Ромина мама могла появиться на пороге вообще без предупреждения, и никто не видел в этом проблемы: «Мы ведь свои».
На кухне картошка уже начала разваливаться. Я слила воду, добавила немного молока и взялась за толкушку. Курица разморозилась лишь наполовину, но я всё равно нарезала её полосками и бросила на раскалённую сковороду. Масло зашипело, поднялся горячий пар.
В кухню влетел Мишка.
— Мам, а кто к нам приедет?
— Тётя Женя. И дядя… — я остановилась, потому что имя её мужа совершенно вылетело из головы. — В общем, её муж. И дети.
— Какие дети?
— Сейчас увидим.
В дверь позвонили примерно через сорок минут. Переодеваться я даже не стала — домашние штаны, старая футболка с пятнышком от соуса на груди.
Открыла.
На площадке стояли четверо. Женя оказалась выше, чем я её помнила, заметно похудела, ключицы резко выступали под кожей. Её муж — крупный мужчина, с начинающейся лысиной и помятой футболкой-поло. Рядом двое детей: мальчик примерно десяти лет и девочка лет шести. Девочка держала потрёпанного плюшевого зайца, одно ухо которого почти оторвалось и болталось на одной нитке. Она постоянно его теребила.
— Леночка! — Женя шагнула внутрь и сразу меня обняла.
От неё пахло дорогой — бензином, салоном машины и какой-то придорожной едой.
— Как у вас здорово! Просторно, светло. Мы уже думали, вообще не доедем. Дети всю дорогу кричат, есть хотят.
Мужчины пожали друг другу руки. Так я наконец вспомнила — Дима.
Дети тут же промчались в гостиную, даже не сняв обувь.
Я посмотрела на ботинки. Потом на светлый ламинат. Потом на тёмные грязные следы.
Ничего не сказала.
Мы перешли на кухню. Я поставила чайник, достала чашки. Женя устроилась на табурете.
— У вас так уютно. Ремонт сами делали?
— Сами.
— Молодцы. А мы всё никак не соберёмся. То денег нет, то времени. А что у вас сегодня на ужин?
— Картофельное пюре, курица, салат.
— Ой, мы сейчас вам всё подъедим. Простите заранее. Хотели где-нибудь в кафе остановиться, но Дима говорит: «Поехали лучше к Ленке, Ленка вкусно готовит».
Я не могла вспомнить ни одного случая, когда Дима вообще пробовал мою готовку. Более того, я его сегодня впервые увидела.
В кухню прибежали дети.
Мальчик без всякого вопроса открыл холодильник.
Девочка потянула Женю за рукав.
— Мам, пить хочу.
— Сейчас. Лен, у тебя сок есть?
Сока не было. Только компот из сухофруктов, который я сварила утром.
Я налила девочке стакан. Она сделала маленький глоток и скривилась.
— Кисло.
— Полезно, — отозвалась Женя. — Пей.
Девочка отодвинула стакан. Так он и простоял нетронутым до конца вечера.
Я начала раскладывать ужин.
Куриных полосок получилось всего четыре — по одной для каждого из нас. Гостям поставила кастрюлю картофельного пюре, которое вообще-то готовила на два дня, большую миску салата, хлеб, сливочное масло и сыр.
Сыра оставалось примерно полпачки.
После ужина не осталось почти ничего.
Они ели быстро. Дима накладывал пюре вилкой, словно лопатой, целыми горками. Женя нахваливала курицу и просила рассказать рецепт. Дети ковырялись в тарелках: мальчик выбирал только мясо, девочка размазывала салат по краям.
Мишка сидел тихо и почти не ел.
Я коснулась его колена под столом.
Ешь.
Он понял и кивнул.
Вскоре тарелки опустели. Дима откинулся назад и довольно хлопнул ладонью по животу.
— Отлично поели. Прям по-домашнему.
— Чай будете? — спросила я.
— А к чаю есть что-нибудь? — сразу поинтересовалась Женя. — Печенье? Конфеты?
Печенья не было.
Были вафли. Пачка, которую я купила Мишке на выходные.
Я принесла её.
Дети моментально схватили по две вафли. Мишка молча смотрел, как исчезает его угощение. Мой ребёнок, который пока не научился говорить взрослым чужим людям: «Это моё».
Женя рассказывала про Воронеж, родителей, про то, что мать стала часто болеть, а отец сильно сдал. Рома слушал и иногда кивал. Дима рассуждал про стоимость бензина и цены на трассе.
Я тем временем мыла посуду.
Прошло полтора часа.
Никто никуда не собирался.
Потом ещё полчаса.
Чайник за вечер вскипел уже в третий раз.
Дети устроились в гостиной перед телевизором. Мишка сидел рядом. Из комнаты доносились мультяшные взрывы, визг, громкие голоса.
Женя детей даже не пыталась успокоить.
— Вы во сколько дальше поедете? — наконец спросила я.
— Мы, наверное, всё-таки у вас переночуем, — буднично сказала Женя, размешивая сахар в кружке. — Дима очень устал. А впереди ещё дорога. Дети тоже вымотались. Можно?
Сказала таким тоном, будто просила передать солонку.
Рома посмотрел на меня.
Я посмотрела на него.
— Жень, у нас вообще нет свободного места, — осторожно начал он. — Всего две комнаты. Мы с Леной в спальне, Мишка у себя. Диван в зале старый, не раскладывается.
— Да ничего страшного. На полу устроимся. У вас лишнее одеяло найдётся?
Нашлось.
И подушки нашлись.
И постельное бельё.
Женя уже сама открывала шкаф в прихожей — спокойно, уверенно, словно жила здесь всегда. С верхней полки достала подушки, потом одеяло, затем полезла в комод за простынями.
— Лен, полотенца можно взять? Хотим после дороги сполоснуться.
Я достала четыре больших банных полотенца — два белых и два синих.
Через полчаса все четыре уже лежали мокрыми комками на бортиках ванной.
Ночью я почти не спала.
Квартира была наполнена звуками чужого присутствия.
Дима громко храпел — протяжно, с какими-то переливами. Девочка иногда начинала хныкать во сне. Мальчик ворочался на сооружённом из двух кресел и матраса спальном месте.
Я лежала в темноте и слушала, как совершенно посторонние для меня люди живут в моей квартире: храпят, вздыхают, ходят в туалет, спускают воду.
Считала про себя до ста.
Потом до двухсот.
Сбивалась.
Начинала заново.
В семь утра на кухне уже горел свет.
Я вошла и остановилась.
Женя стояла у плиты в моём халате. Том самом махровом, с капюшоном, который когда-то подарила мне мама. Она жарила яичницу на моей сковородке из моих яиц.
На столе лежало открытое масло, рядом — буханка хлеба, нарезанная огромными ломтями, и банка варенья.
Вишнёвого.
Того самого, которое я варила в июне. Стояла несколько часов возле таза в душной кухне, мешала, чтобы ягоды не пригорели.
Последняя банка.
На дне почти ничего не осталось.
— Доброе утро! — весело сказала Женя. — Мы тут решили не церемониться, по-семейному. Кофе будешь?
— Растворимый.
— Я уже нашла. В шкафчике над плитой. Садись.
Я села.
Передо мной поставили кружку кофе.
Вкуса я почти не чувствовала. Только горечь.
Постепенно проснулись остальные.
Завтрак снова пошёл в четыре чужих рта.
Восемь яиц превратились в яичницу и почти полностью исчезли. Туда же ушла большая часть хлеба, сыр, половина палки колбасы, которую я покупала на всю неделю, и вчерашние остатки салата.
Мишка ел хлопья с молоком.
Яичницы ему уже не досталось.
— Отлично, — сказал Дима, вытирая рот салфеткой. — Лен, а мясо ещё осталось? Вчера курочка вкусная была. Можно добавки?
— Курицы больше нет.
— Неужели всё мясо уже закончилось? — удивился он и снова без спроса открыл холодильник. — Ну так нельзя с родственниками. Мы же голодные.
Я стояла возле плиты, держа в руках полотенце.
Смотрела, как он перебирает мои контейнеры.
— Дима, холодильник закрой.
— Сейчас, секунду. О! А вот котлетки лежат. Сырые. Пожарь, а? Мы всё равно никуда не спешим.
— А мы спешим. У нас сегодня дела.
— Какие ещё дела в субботу? — удивилась Женя, продолжая размешивать чай.
Ложка ударялась о стенки чашки.
Дзынь.
Дзынь.
— Посидим ещё, поговорим. Мы же почти не видимся.
Рома всё это время молчал.
Стоял в углу кухни с телефоном и кружкой кофе. В глаза мне не смотрел.
Я прекрасно знала этот взгляд.
Так он делал, когда мать просила у него деньги взаймы.
Так же молчал, когда начальник навешивал на него дополнительные смены.
И вот теперь он точно так же пытался исчезнуть — от меня, от них, от необходимости выбирать сторону.
Я сняла полотенце с плеча.
— Жень, вы вчера сказали, что заедете на полтора часа. Потом остались ночевать. Съели почти все продукты, которые я купила семье на неделю. Заняли квартиру. Я вообще не собиралась принимать гостей.
— Лен, ну какие могут быть планы, — отмахнулась она. — Всё успеется.
Она даже не посмотрела на меня.
Я подошла к холодильнику, захлопнула дверцу и встала между Димой и ручкой.
— Собирайте свои вещи и уезжайте. Сейчас.
Стало абсолютно тихо.
Мальчик застыл, держа кусок хлеба.
Девочка перестала трогать оторванное ухо своего зайца.
Женя медленно поставила чашку на стол. Очень осторожно, почти без звука.
— Лен, ты чего? Мы ведь родственники.
— Вы родственники. Я — нет.
— Но Рома же…
— Рома — да. Только квартира принадлежит не одному Роме. Еда здесь не только его. И выходные тоже не исключительно его. Вы поставили меня перед фактом. Заняли мой дом. Съели еду, которую я покупала своей семье. Взяли мой халат. Открывали шкафы без разрешения. Вы даже не заметили, что мой ребёнок утром остался без нормального завтрака.
Женя смотрела на меня без настоящей обиды.
Скорее с искренним непониманием.
Она действительно не видела ничего неправильного.
Для неё было совершенно естественно приехать практически без приглашения, остаться ночевать, съесть чужие продукты, взять чужую одежду.
Ведь «мы родственники».
Ведь «мы свои».
А своим, оказывается, разрешено всё.
— Лен… какая-то ты совсем негостеприимная. Мы ведь к вам от чистого сердца.
— От чистого сердца — это когда сначала спрашивают. А вы не спрашивали.
Дима коротко усмехнулся.
— Всё ясно. Собираемся. Не видишь, что ли? Нам здесь не рады.
— Уже вижу, — Женя резко сняла мой халат.
Бросила его на спинку стула. Он повис криво, одно плечо съехало вниз.
— Дети, собирайтесь.
Собирались они почти час.
Искали носки.
Потом зарядку.
Потом почему-то половину времени искали оторванное заячье ухо.
Дима специально громко говорил про отсутствие совести и гостеприимства.
Женя демонстративно поджимала губы.
Дети ныли — им не хотелось снова садиться в машину.
Наконец дверь закрылась.
В прихожей остались грязные следы.
В ванной — четыре мокрых полотенца.
На столе — пустая банка из-под варенья.
И тишина.
Плотная.
Почти ватная.
Рома подошёл ко мне сзади.
Я ждала.
— Ты мог хотя бы поддержать меня.
— Они ведь уехали.
— Потому что я сама их выгнала. А ты всё это время сидел и молчал.
— А что я должен был сказать?
— Что это наш дом. Что так вести себя нельзя. Что мы никому ничего не должны.
Он снова замолчал.
Потом тихо сказал:
— Мама теперь обидится. Они ей всё расскажут.
Я повернулась.
Передо мной стоял высокий взрослый мужчина, который боялся того, что расстроится его мама.
И в этот момент до меня окончательно дошло: дело не в Жене.
И не в Диме.
И даже не в курице, варенье или котлетах.
Всё упиралось в эти три слова:
«Мама же обидится».
За семь лет семейной жизни я так и не смогла донести до мужа простую вещь: наша главная семья — это мы.
Я.
Он.
Мишка.
Все остальные находятся за порогом.
И этот порог нужно уважать.
— Ром. Я больше не хочу всё время быть вежливой. Не хочу улыбаться в тех ситуациях, когда меня внутри уже трясёт. Я устала быть удобной для твоей родни. Я хочу чувствовать себя дома. В месте, где решения принимаю я. Где решения принимаем мы. А не тётя Валя, не Женя с Димой и не твоя мама.
Его плечи опустились.
— И что ты предлагаешь?
— Реши, на чьей ты стороне. А пока будешь решать, я буду жить так, как считаю правильным. Я сама буду выбирать, кого кормить. И кому открывать дверь.
Я взяла тряпку, намочила её и пошла оттирать следы в прихожей.
Тёрла ламинат с таким усилием, пока он снова не начал блестеть.
Из комнаты вышел Мишка.
— Мам, а тётя Женя ещё когда-нибудь приедет?
— Нет. Не приедет.
— Почему?
— Потому что я сказала «нет». И в этот раз моё «нет» окончательное.
Он спокойно кивнул и вернулся в гостиную.
На диван.
К своим мультикам.
Без чужих детей.
Без постоянного крика.
В собственном доме.
Я вылила грязную воду из ведра, промыла тряпку.
Потом взяла пустую банку из-под варенья. Соскребла то, что ещё осталось на стенках, в маленькую пиалу, а банку выбросила.
Открыла холодильник.
Почти пусто.
На одной полке лежал огурец.
Рядом стояла половина пакета молока.
Значит, придётся идти в магазин.
Составила список:
яйца,
хлеб,
масло,
курица,
сыр,
сок для Мишки.
Самый обычный список.
Для обычной семьи.
Для моей семьи.
На улице кто-то просигналил.
Солнечный свет заливал кухню.
Картошка, которую я держала на подоконнике, пустила длинные бледные ростки. Нужно перебрать.
Я взяла нож и стала аккуратно отрезать ростки, складывая картофелины в миску.
В голове неожиданно стало легко.
Из спальни донёсся голос Ромы.
Он говорил по телефону.
Тихо.
Я слышала только отдельные фразы:
«Нет, мам, всё нормально».
«Да, они уехали».
«Лена? Нормально».
«Нет, мам. Я не думаю, что она была неправа».
Я замерла, держа картофелину в руке.
Через пару минут он вышел на кухню.
Сел за стол.
Взял яблоко и некоторое время просто крутил его в ладонях.
— Я маме сказал. Что это наш дом. И мы сами будем решать.
— А она что?
— Обиделась.
— Ничего. Переживёт.
Он откусил яблоко.
Хруст разнёсся по кухне.
А я продолжила перебирать картошку.
Без разговоров.
Без слёз.
Без объятий.
Без победного «я ведь тебе говорила».
Просто два человека на кухне в обычную субботу.
И, наверное, впервые за очень долгое время — действительно по одну сторону.