Пятый.
Шестой.
С каждым ударом я чувствовала, как распрямляется спина.
Как плечи словно становятся шире.
Десятый.
Одиннадцатый.
Двенадцатый.
Дом взорвался криками:
— С Новым годом!
— Ура!
— Счастья!
А я медленно поднялась из-за стола.
Спина была прямой.
Подбородок чуть приподнят.
В руке — бокал с нетронутым шампанским.
Их праздник подходил к главной точке.
А мой только начинался.
Когда поздравительные крики немного стихли, Григорий повернулся ко мне.
Он был весел, самодоволен и всё ещё совершенно не понимал, что произошло.
Осмотрел стол с видом хозяина положения и сказал:
— Так, друзья! Теперь слово нашему главному человеку. Мама, давай тост!
Он даже подмигнул мне.
Наверное, ожидал обычных добрых слов.
Что-нибудь про здоровье детей, мир, достаток, любовь и дружную семью.
Я подняла бокал немного выше.
В комнате постепенно стихли разговоры.
Все посмотрели на меня.
— С Новым годом вас, — начала я.
Голос не дрожал.
Напротив.
Он оказался спокойным, ясным и удивительно твёрдым.
Каждое слово было слышно до последнего угла комнаты.
— Я решила, что новый год в моей жизни начнётся с нескольких перемен.
Я ненадолго замолчала.
На лицах гостей появилось любопытство.
— И первое моё решение, — продолжила я, — больше никому не давать деньги. Ни на ремонт машины. Ни на спиннинги. Ни на кашемировые кофточки. С сегодняшнего дня моя пенсия принадлежит мне. И этот дом — тоже мой. А не бесплатная гостиница с поваром и уборщицей.
Тишина, последовавшая за моими словами, была такой плотной, что, казалось, её можно потрогать рукой.
Григорий замер с бокалом возле лица.
Улыбка застыла.
А потом медленно исчезла.
Виктория приоткрыла рот.
Кто-то из гостей неожиданно закашлялся, поперхнувшись шампанским.
Первым заговорил сын:
— Мам, ты чего? Перебрала, что ли?
Он попытался рассмеяться.
Но в голосе уже слышалась тревога.
— Мы же семья. Семья должна друг другу помогать.
— Помогать? — переспросила я.
И неожиданно для самой себя усмехнулась.
— Напомни мне, Гриша, когда ты последний раз помогал мне? Дрова привёз? Веранду починил? Снег расчистил? Или хотя бы просто позвонил и спросил, как я себя чувствую, не добавляя следом вопрос, что я приготовила к выходным?
Он открыл рот.
Но я подняла руку.
— Нет. Сейчас говорю я.
Сын замолчал.
— Я всё прекрасно видела. Просто очень долго делала вид, что не замечаю. Помню каждую зиму, когда ходила в старых вещах, чтобы вы могли куда-то поехать. Каждый месяц, когда высчитывала собственные расходы, чтобы отправить вам деньги. Я сейчас не жалуюсь. И ничего назад не требую. Просто сообщаю: с сегодняшнего дня всё будет иначе.
Виктория резко поднялась со стула, чуть не зацепив его ногой.
— Валентина Дмитриевна, ну как вы можете такое говорить? Мы ведь не чужие люди! Мы ваша семья! А вы сейчас при всех…
Я спокойно посмотрела на неё.
— А ты, Вика, когда стояла на моём крыльце и рассказывала подруге, что едешь к «старухе» в «бесплатный отель», тоже помнила, что мы семья?
Виктория моментально побледнела.
Щёки, только что красные от вина, стали белыми.
Потом серыми.
Она бросила быстрый взгляд на Григория, словно ожидая защиты.
Но сын смотрел в тарелку.
— Это была шутка, — наконец пробормотала невестка. — Вы просто неправильно поняли.
— Нет, — ответила я. — Теперь я как раз всё поняла правильно.
Я поставила бокал на стол.
Шампанское осталось нетронутым.
— И швабра, которую вы подарили мне перед всей семьёй со словами о моём месте, тоже была шуткой? Тогда у меня тоже есть маленькая новогодняя шутка. Моё место теперь вот здесь.
Я положила ладонь на спинку своего стула во главе стола.
— В моём доме. За моим столом. В моей собственной жизни. А вы можете приезжать ко мне как гости. Предупреждать заранее. Уважать хозяйку. И если вам это не подходит, можете не приезжать вообще.
Григорий наконец поднял глаза.
Раскаяния в них не было.
Я увидела растерянность.
Раздражение.
И страх.
Страх человека, который внезапно понял, что привычный порядок рушится.
— Мам, ты не можешь с нами так поступать, — произнёс он. — Ты же мать. Ты должна…
— Что именно я должна? — спокойно спросила я. — Я дала тебе жизнь. Вырастила. Выучила. Помогала столько, сколько могла. И даже больше. А сегодня получила от тебя швабру и совет помнить своё место.
Я немного помолчала.
— Знаешь, что я почувствовала? Даже не обиду. В тот момент во мне словно что-то закончилось. То, что без конца тебя оправдывало. Прощало. Закрывало глаза. Вот этого больше нет. И возвращать это обратно я не хочу.
В доме стало настолько тихо, что было слышно, как в печи потрескивают поленья.
За окном продолжал падать снег.
Гости сидели неподвижно.
Одни смотрели в пол.
Другие — на нас.
Настенька продолжала смотреть на меня.
В глазах у неё блестели слёзы.
Но внучка не плакала.
Она едва заметно улыбалась мне одними губами.