Именно поэтому она сразу заметила, как мышцы его челюсти вдруг едва заметно напряглись. Почти неуловимое движение, похожее на судорогу. Но семнадцать лет работы врачом-реабилитологом научили её отличать рефлекс от осознанной попытки. Монитор тревожно пискнул — пульс резко подскочил.
«Александр Петрович?» — Вероника наклонилась ближе, проверяя реакцию зрачков. «Вы меня слышите?»
Его глаза открылись. Не пусто, не случайно, а с мучительным усилием, будто человек выныривал из огромной тёмной глубины. Мутный взгляд сначала метнулся к её лицу, потом к диффузору, выпускающему белый дым, и снова вернулся к ней. В этих глазах было столько ужаса, мольбы и отчаяния, что у Вероники перехватило дыхание. Из горла свёкра вырвался хриплый, булькающий звук. Губы задрожали, пытаясь сложиться в слова. Лицо исказилось от нечеловеческого напряжения.
«В этом приборе…» — прохрипел он, словно каждое слово сдирало с него кожу.
В этом приборе… не воздух. Это он меня здесь держит. Восемь лет. — По щеке Александра Петровича скатилась слеза. — Я всё слышал. Он увозит девочку, чтобы ты никуда не ушла. Дверь в подвал… выбей её.
Вероника потом не смогла вспомнить, как сорвала засов, как ударила ногой в дверь, как почти кубарем слетела по бетонным ступеням вниз. В лицо ударил запах сырости, плесени и… эфира. Резкий свет ламп дневного спектра ослепил её на несколько секунд.
На операционном столе, окружённый датчиками, лежал мужчина. Такой же худой, как свёкор наверху, с такими же заострившимися скулами, но живой — его веки дрожали, губы беззвучно шевелились, будто он кричал без голоса. На боку, пришитая к хирургической простыне, синела бирка с датой восьмилетней давности.
Её настоящий муж.
А тот, кто улетел с дочерью, улыбнулся с экрана видеокамеры, вмонтированной в угол. В динамике раздался хриплый голос, и эти слова Вероника услышала уже после того, как бросилась наверх к телефону, чтобы вызвать полицию:
— Ты слишком долго ждала, Ника. Самолёт уже в пути.