— Что ты себе позволяешь?! — Мама обеими руками вцепилась в край стола. — Перед гостями! В день моего семидесятилетия!
— Уля, ты совсем ненормальная?! — Стас наконец выпрямился во весь рост. — Решила мать без денег оставить?!
— У мамы есть пенсия. И есть замечательная опора. — Я посмотрела на брата. — Подарок лежит на столике, мам. Массажёр для ног. С юбилеем тебя.
Жанна продолжала пристально разглядывать содержимое собственной тарелки, словно надеялась найти там подсказку, как теперь следует поступить.
Я вернулась к своему месту, взяла сумочку и направилась к выходу.
Праздничный торт ещё даже не успели подать.
Сев за руль, я долго не могла заставить себя завести двигатель.
Просто сидела, крепко сжимая рулевое колесо обеими руками, словно поручень в автобусе, который сильно раскачивает на поворотах.
Через окно кафе виднелись золотые воздушные шары, медленно покачивавшиеся под потолком.
Телефон лежал рядом, на пассажирском сиденье.
И молчал.
Внутри меня царила странная пустота.
Очень глубокая, почти звенящая тишина.
Такая бывает в нашей лаборатории по воскресеньям, когда выключен компрессор и никто не работает.
И впервые за много лет в этой тишине я смогла отчётливо услышать собственное дыхание.
Домой добралась уже поздним вечером.
Лёва ещё не спал. Сидел за кухонным столом, склонившись над учебником.
— Ну что, как бабушкин юбилей? — поинтересовался он.
— Я больше не буду отправлять бабушке деньги, — ответила я. — Вообще.
— Совсем больше?
— Совсем. Я сказала об этом при всех родственниках.
Он немного помолчал.
Затем осторожно улыбнулся.
— Значит, теперь можно заниматься физикой два раза в неделю?
— Можно. Два раза.
И мы оба вдруг громко рассмеялись.
Наверное, даже слишком громко для такого позднего времени.
Мама не позвонила.
Ни в тот вечер.
Ни на следующий день.
Прошёл месяц.
Пятого июня я проснулась и машинально потянулась к телефону, как делала уже много лет.
Но привычного уведомления о банковском переводе не оказалось.
Впервые за восемь лет пятое число наступило без автоматического платежа матери.
Утро было удивительно тихим.
И я даже не сразу поняла, что делать с этой непривычной свободой.
Мама больше не звонит.
И я уже перестала ждать звонков из Ирбита.
Стас однажды прислал голосовое сообщение продолжительностью четыре минуты.
Я прослушала его до того момента, когда брат назвал меня «крысой», после чего удалила запись.
Дальше слушать не имело никакого смысла.
Примерно через неделю неожиданно написала Зинаида Павловна.
Как она объяснила, мой номер нашла в маминой записной книжке, пока та ходила на кухню ставить чайник.
«Уля, Галя теперь всему подъезду рассказывает, будто ты её бросила. Говорит, совсем без денег оставила. А ты мне, кстати, за сколько зубной мост сделаешь? Только скажи честную цену, без всякого Стасика».
Оказывается, даже Зинаида Павловна прекрасно умела считать деньги.
Я пока не пообещала ей изготовить мост, но и отказывать не стала.
От неё же узнала, что мамины сёстры теперь называют меня исключительно «эта».
Однажды вечером Лёва неожиданно спросил:
— Мам, а если бабушка всё-таки позвонит?
— Отвечу, конечно, — сказала я. — Только вряд ли она станет звонить.
Сын снова занимается физикой дважды в неделю.
Теперь он готовится к ЕГЭ гораздо увереннее и почти перестал бояться предстоящего экзамена.
А я наконец начала нормально спать.
По-настоящему спокойно.
Без бесконечных подсчётов в голове перед сном.
Мама же продолжает встречать гостей и улыбаться им зубами, которые я изготовила собственными руками.
Только теперь в Ирбите все знают, кто на самом деле сделал ей эту улыбку.
И всё-таки иногда я задаю себе один вопрос: не слишком ли далеко зашла тогда, на мамином семидесятилетии, высказав всё перед родственниками и гостями? Или впервые в жизни поступила действительно правильно?