Вместо того чтобы устроить скандал, швырнуть в него утиной ножкой, разбить бокалы, расплакаться от обиды или апеллировать к его совести, мой внутренний дипломат мгновенно выключился. Эмпатия сменилась ледяным, точным, почти хирургическим сарказмом. Мой внутренний стратег понял: разговорами тут ничего не вылечить. Эту болезнь можно победить только радикальной шоковой терапией в домашних условиях.
«Я тебя поняла, Олег», — сказала я абсолютно ровным голосом, в котором не осталось ни одной эмоции. «Твоя финансовая система предельно ясна и логична. Мужские деньги — личные. Женские — общие. Очень любопытная концепция. Мне нужно её осмыслить. Приятного аппетита.»
Я встала из-за стола, даже не притронувшись к еде, и ушла в кабинет.
Олег, видимо, решил, что его «слово мужчины» принято без сопротивления. Он спокойно доел утку, допил вино и отправился спать, уверенный в своей окончательной победе.
Но я спать не легла. Я готовила масштабную и беспрецедентную операцию по практическому внедрению его же финансовой модели в нашу суровую бытовую реальность.
Следующее утро было субботним. Олег проспал почти до одиннадцати. Я поднялась в семь, сходила в ближайший хозяйственный магазин, купила два рулона широкой ярко-красной малярной ленты, маркеры и упаковку навесных замков. После этого провела полный аудит нашей квартиры.
Когда Олег, зевая и потягиваясь, побрёл на кухню в одних пижамных штанах, предвкушая субботние блины и свежий кофе, его ждал сюрприз. Блинов не было. Кофе не пахло.
Зато я стояла посреди кухни. А наш огромный двухметровый двустворчатый холодильник был разделён ровно пополам толстой полосой красной ленты.
«Что это за художественная акция?» — спросил муж, недоумённо моргая и подходя ближе.
Он открыл дверцы и застыл.
Красная лента делила не только холодильник снаружи. Она проходила по каждой полке внутри.
Правая половина — моя — сияла изобилием. Там лежали голубые сыры, свежая фермерская зелень, йогурты, стейки из красной рыбы, фрукты, контейнеры с остатками вчерашней утки, дорогое молоко и бутылка просекко.
Левая половина — сторона Олега — была почти стерильно пустой. Там одиноко стояла наполовину использованная банка дешёвой горчицы, забытая ещё с прошлого месяца, и сиротливо лежал маленький пакетик майонеза.
«Люся… Я не понял прикола. Где яйца? Где сосиски? Где мой кофе?» — растерянно проблеял мой «альфа-самец», переводя взгляд с моих стейков на свою горчицу.
«Это не прикол, Олег. Это практическое применение твоей передовой экономической модели», — доложила я холодным, чётким голосом ревизора, сложив руки на груди. «Вчера ты очень доходчиво объяснил мне, что твой доход — это твои личные деньги. Мой — общие. Но за ночь я пересмотрела свои взгляды. Я поняла, что не имею морального права претендовать на твои инвестиционные ресурсы, а моя женская энергия внезапно закончилась.»
Я подошла к холодильнику и указала на красную границу.
«С сегодняшнего дня в этом доме вводится режим абсолютного раздельного бюджета. Правая половина — продукты, купленные на мои деньги. Левая — твоя зона ответственности. Можешь заполнить её любыми деликатесами за счёт своих личных, неприкосновенных мужских средств. Но брать еду с моей стороны запрещено. Это частная собственность.»
Олег попытался возмущённо фыркнуть.
«Ты совсем спятила? Это детский сад! Мы семья! Я сейчас возьму твой кофе и налью себе чашку!»
Он потянулся к моей полке за банкой дорогой арабики.
Я среагировала мгновенно. Схватила его за руку так резко, что он даже вскрикнул от неожиданности.
«Если ты возьмёшь хоть грамм моего кофе, Олег, я расценю это как хищение личного имущества и добавлю его стоимость к твоим коммунальным расходам», — произнесла я ему прямо в лицо. «Но холодильник — это только начало. Идём дальше.»
Я развернулась и пошла в ванную. Олег, уже начинавший понимать масштаб катастрофы, поплёлся следом.
В ванной всё было разделено той же красной лентой. На моей стороне стояли дорогая зубная паста, французские шампуни, гели для душа, средства для умывания и мягкие полотенца. На его стороне осталась только старая зубная щётка. Даже мыло я забрала к себе, потому что покупала его сама.
«Мои средства для стирки больше не относятся к общим ресурсам», — сухо сообщила я. «Сегодня ты не сможешь постирать вещи. Если заметил, на дверце стиральной машины висит велозамок с кодом. Машину я купила три года назад. Амортизация, электричество, вода и порошок стоят денег. Одна стирка для тебя — пятьсот рублей. Перевод заранее на мою карту.»
Лицо Олега начало стремительно менять оттенки — от багрового до мутно-зелёного. Его патриархальная система давала трещины и осыпалась прямо на глазах.
«Люся, ты с ума сошла?! Как я должен стирать? Как я должен есть? Я же не купил продуктов!» — сорвался он на тонкий крик, окончательно потеряв свой бархатный баритон.
«Но у тебя же есть личные деньги, Олег. Твоя финансовая подушка. Твой неприкосновенный капитал», — напомнила я с насмешливой нежностью. «Сходи в магазин. Купи сосиски, мыло, порошок. Ты свободный, самостоятельный мужчина. Твои права никто не ущемляет.»