Совершенно иной подход, по воспоминаниям артистки, практиковала Людмила Касаткина. Она могла явиться на занятие и при всей группе раскритиковать фигуру Добровольской, заодно возмутившись тем, что студентка продолжает носить неподходящие брюки. Женя отвечала без особенных эмоций: другой пары у неё попросту нет. Касаткина любила делиться собственными профессиональными секретами. Однажды рассказала, будто даже картошку на кухне чистит, стоя на полупальцах. Студенты недоумённо переглядывались, пытаясь представить подобную картину, и не слишком верили услышанному.
Но наиболее серьёзные разногласия возникали из-за киносъёмок. Учебные правила категорически запрещали студентам работать в кино. Добровольская же не считала нужным спрашивать разрешения и просто отправлялась на площадку. Кто-нибудь сообщал об этом руководству, после чего её отчисляли. Тогда Евгения ходила по кабинетам, составляла заявления и просила восстановить её. Касаткина предрекала, что ничего путного из неё не выйдет. Женя спокойно соглашалась с этим прогнозом, а затем продолжала поступать так, как считала правильным.
МХАТ: КАК ИЗБЕЖАТЬ БЕСКОНЕЧНЫХ ВЫХОДОВ В МАССОВКЕ
В 1987 году, получив диплом ГИТИСа, Евгения Добровольская вошла в труппу МХАТа имени Горького. Именно тогда знаменитый театр переживал разделение, и молодую артистку пригласила к себе Татьяна Доронина. Евгения участвовала в спектаклях, сохранившихся ещё со времён Олега Ефремова. Особенно дорогой для неё стала роль Митиль в постановке «Синяя птица» по произведению Мориса Метерлинка.
Театральная жизнь предполагала негласный порядок: молодые актёры годами изображают безымянных крестьян, прохожих и других персонажей массовых сцен, ожидая возможности получить более заметную роль. Иногда ожидание растягивалось на пятнадцать лет, пока кто-нибудь из основных исполнителей не заболевал и не требовалась срочная замена. Добровольская мириться с такой перспективой не желала. Позже она без стеснения признавалась, что вела себя тогда далеко не идеально. Пока остальные репетировали очередной массовый выход, она могла спрятаться в туалете, сославшись на боль в животе. Когда же возвращалась, режиссёр сообщал, что все места на сцене уже распределены. Евгения делала вид, будто очень расстроена, хотя именно этого и добивалась. В результате массовых сцен в её репертуаре практически не осталось.
Впрочем, за внешним упрямством скрывалась серьёзная профессиональная установка. Любую роль, даже самую незначительную, она решила исполнять так, словно среди зрителей обязательно находится Никита Михалков и именно от сегодняшнего выступления зависит вся её дальнейшая судьба. Подобное отношение постепенно принесло результаты. Даже в небольших эпизодах внимание зрителей начинало сосредотачиваться на ней, роли становились заметнее, затем появлялись новые предложения, и остальные участники массовки невольно отходили на второй план.
Спустя много лет Сергей Шакуров позвонил Добровольской с просьбой срочно выйти в спектакле «Случайное счастье милиционера Пешкина», где также играла Людмила Гурченко. Придя на репетицию, Евгения заметила, что оба знаменитых партнёра необычайно взволнованы. Она спросила, что произошло. Оказалось, в тот вечер ожидали Никиту Михалкова.
Добровольская внутренне рассмеялась. Когда-то одна лишь воображаемая возможность присутствия Михалкова заставляла её выкладываться на пределе сил. Теперь же его реальный приход совершенно не волновал актрису. А признанные мастера продолжали нервничать. Но именно прежний мысленный образ влиятельного зрителя когда-то стал для неё мощным стимулом к развитию.
«УЧИТЕСЬ НАБЛЮДАТЬ: НАСТОЯЩАЯ ЖИЗНЬ НАМНОГО СЛОЖНЕЕ И БОГАЧЕ НАШИХ ПРЕДСТАВЛЕНИЙ»
В 1991 году Добровольская перешла в МХТ имени Чехова, художественным руководителем которого был Олег Николаевич Ефремов. Практически сразу он доверил ей Нину Заречную в «Чайке». В дальнейшем актриса исполнила в этой постановке и другие важнейшие женские роли — Машу и Аркадину. Однако самым значительным событием для неё стало знакомство с самим Олегом Ефремовым, человеком, которым она восхищалась до последних дней.
Говорить о нём Евгения могла бесконечно. Она считала его выдающимся, удивительно демократичным и совершенно лишённым начальственного высокомерия человеком. Он практически никогда не повышал голос на актёров. Когда Добровольская интересовалась, почему он не кричит на исполнителя, который не справляется с задачей, Ефремов спокойно объяснял: крик всё равно не заставит человека сыграть лучше, чем позволяют его способности. Зато когда режиссёр лично демонстрировал нужную интонацию или сценическое действие, происходило нечто по-настоящему потрясающее.
Евгения наблюдала за ним не только в театральных стенах, но и в домашней обстановке, в других обстоятельствах. И всякий раз убеждалась, что он остаётся одним и тем же человеком. Ефремов был целиком предан искусству, Художественному театру, наследию Чехова и учению Станиславского. Он не просто изучил знаменитую систему — она стала естественной частью его мышления и чувств.