— Если завтра же не отвезёшь сына к его отцу, оба окажетесь за дверью! Я больше не намерен терпеть ваши слёзы, крики и бессонные ночи! Ты меня вообще слышишь?
Эти слова хлестнули Веронику сильнее пощёчины. Она сидела на краю широкой кровати, повернувшись спиной к Степану, и осторожно укачивала Кирилла. Мальчик наконец задремал, но сон его был тревожным: дыхание оставалось тяжёлым, рваным, а грудь время от времени вздрагивала от болезненных всхлипов. Это был не каприз и не истерика — ребёнок мучился от жара. Температура так и не снизилась, хотя лекарство она дала ещё час назад. Прижав ладонь к его лбу, Вероника снова почувствовала палящий жар маленького тела, и внутри у неё всё болезненно сжалось от тревоги и беспомощности.
Рядом, на своей половине кровати, Степан раздражённо ворочался.
Она прекрасно понимала: он не спит. По резким движениям, тяжёлым вздохам и скрипу матраса было ясно, что его злость только нарастает. Уже почти час, с того момента как у Кирилла снова поднялась температура и он заплакал во сне, Степан молчал, но это молчание было страшнее любых слов. Комната будто наполнилась напряжением, от которого становилось трудно дышать. Вероника старалась успокоить сына, крепче прижимала его к себе, шептала что-то ласковое и бессвязное, но боль и жар не отпускали ребёнка.
А потом всё сорвалось.
Степан не заговорил — он буквально рявкнул, вскочив с постели так резко, что кровать жалобно скрипнула. Вероника вздрогнула и обернулась. В тусклом свете ночника он стоял посреди комнаты — высокий, натянутый, как струна, с искажённым от ярости лицом. В глазах сверкало раздражение. В руке он держал подушку, только что сорванную с кровати.
Не сказав ни слова, он с размаху швырнул её в стену. Раздался глухой удар, и подушка бесформенно сползла на пол.
От неожиданности Вероника застыла.
Неужели перед ней тот самый человек, который ещё полгода назад катался с Кириллом на каруселях, смеялся над его неуклюжими попытками закинуть мяч в корзину и без устали перечитывал одну и ту же детскую книжку про трактор? Тот, кто уверял её перед свадьбой, что любит мальчика как родного, что всегда мечтал о сыне и готов стать для него настоящим отцом? Всего три месяца официального брака — и от этой красивой картины не осталось ничего. Маска заботливого мужа и ласкового отчима слетела, обнажив чужого, жестокого и эгоистичного человека.
Степан приблизился к кровати и навис над ними. Его тень накрыла и Веронику, и ребёнка.
— Я спросил: ты поняла меня? — прошипел он, понизив голос до такого ледяного шёпота, что у неё по спине пробежал холод. — Хватит с меня ваших ночных представлений! Я работаю и хочу отдыхать, а не слушать этот вой! Завтра же чтобы его здесь не было. Отвезёшь к отцу — пусть занимается им сам!
Вероника подняла на него взгляд. Первый шок отступил, уступая место глухому, звенящему возмущению. Она сильнее обняла сына, словно пыталась защитить его не только от болезни, но и от той ненависти, что вдруг исходила от человека, ещё недавно клявшегося любить их обоих.
— Стас, ты вообще понимаешь, что говоришь? — тихо, но твёрдо произнесла она. — Какой отец? Ты же прекрасно знаешь: Игорь живёт в Новосибирске, за тысячу километров отсюда. Кирилла он видел один раз — когда тому был всего месяц. Алименты платит через раз, и то после скандалов. Ему ребёнок не нужен. Ты всё это знал. Куда я должна его везти? Тем более сейчас, когда он болен?
Она говорила о том, что они обсуждали не раз ещё до свадьбы. Тогда Степан понимающе кивал, возмущался безответственностью Игоря, обещал, что никогда не поступит так же и что Кирилл для него — сын. Но сейчас от этих обещаний не осталось и следа.
— Меня это не касается! — оборвал её Степан. В голосе не было ни капли сочувствия — только холодное раздражение. — Мне плевать, где его отец и чем он живёт. Меня волнует одно: я не могу спокойно спать в собственном доме из-за твоего ребёнка. Ты мать — вот и решай. Хочешь оставаться здесь — избавься от проблемы. Завтра утром собирай его вещи и отправляй куда угодно: к отцу, к бабке, в интернат… мне всё равно. Но больше я его здесь видеть не хочу!
Он смотрел на неё сверху вниз, с тем презрением, которое она всё чаще замечала в последние недели. И теперь объектом его раздражения стал не просто её сын — больной, беспомощный ребёнок, — а и она сама.
Фраза «в интернат, куда угодно» повисла в воздухе, словно яд.
В глазах Вероники больше не осталось ни растерянности, ни страха. Только холодная, жёсткая ясность. Слова о том, чтобы избавиться от ребёнка лишь потому, что он мешает спать, полоснули по сердцу остро и бесповоротно.
— Ты… сейчас действительно это сказал? — медленно произнесла она. Голос её звучал удивительно ровно, почти спокойно, но в этой спокойной интонации было столько льда, что Степан невольно дёрнул плечом. — Серьёзно предложил отправить моего сына в интернат?
Он на мгновение растерялся, явно не ожидая такой реакции. Но уже через секунду снова нацепил маску праведного раздражения.