— За кого ты сказала? — переспросила она, хотя прекрасно расслышала всё с первого раза.
— За Руслана, мам. Я ведь уже рассказывала тебе о нём. Он из Дагестана. Он хороший человек. И он любит меня.
Валентина Егоровна сидела за кухонным столом, опершись щекой на ладонь, и внимательно смотрела на дочь. Лиза стояла возле окна — высокая, стройная, с упрямо сжатыми губами. Двадцать два года. Студентка. Приехала на летние каникулы в родную деревню и привезла вот такую новость.
— Он мусульманин? — негромко спросила Валентина Егоровна.
— Да. Но какая разница, мам? Мы любим друг друга. Он не требует, чтобы я менялась или отказывалась от чего-то. Мы просто хотим жить вместе.
— А где вы собираетесь жить?
— У него. В ауле. Семья у них большая, дом просторный. Отец Руслана — уважаемый человек. Мать добрая. Они меня примут.
Валентина Егоровна долго молчала. Потом заговорила медленно, словно каждое слово тяжёлым камнем клала между собой и дочерью:
— Тогда слушай внимательно. Уедешь с ним — больше не считай себя моей дочерью. Отрежу тебя. Вот как твоя бабушка когда-то сестру от себя отрезала, когда та за цыгана вышла. До самой смерти даже имени её не произносила. Так и я сделаю. Выбирай.
Лиза расплакалась. Но решения своего не изменила.
Через месяц она уехала. Без материнского благословения. Без приданого. Без родных, провожающих её на вокзале. Только с одним чемоданом и Русланом, который молча стоял рядом и виновато отводил глаза.
А Валентина Егоровна осталась в опустевшем доме.
Совсем одна.
Первые годы оказались самыми тяжёлыми.
Валентина Егоровна запрещала себе плакать. Запрещала вспоминать дочь. Если кто-нибудь из соседей осторожно интересовался Лизой, она сухо отвечала: «Нет у меня дочери». И так плотно сжимала губы, что продолжать разговор никто уже не решался.
Но ночами, когда вся деревня затихала и лишь ветер протяжно гудел в печной трубе, женщина лежала без сна, глядя в тёмный потолок. И мысли сами возвращались туда, куда она не разрешала им идти: как там Лиза? Здорова ли? Не обижает ли её муж? Хорошо ли приняли чужие люди? Не пожалела ли она о своём выборе?
Ответов не было. Ни телефона, ни точного адреса Валентина Егоровна не знала. Лиза не писала — наверное, слишком хорошо запомнила материнские слова. А может, письма всё-таки отправляла, но они терялись где-то по дороге — деревня была глухая, а почта работала кое-как.
Так незаметно прошло двенадцать лет.
Двенадцать зим. Двенадцать вёсен. Двенадцать раз Валентина Егоровна высаживала картошку, доила корову, растапливала печь, ходила к станции и смотрела вслед поездам — чужим поездам, наполненным чужими людьми, у которых были дети, внуки, семьи. А возле неё никого не осталось.
Письмо появилось в первых числах мая.
Валентина Егоровна только вернулась с огорода — пальцы испачканы землёй, поясница ломит, внутри привычная пустота. На крыльце под кирпичом лежал белый конверт. Она подняла его и несколько раз перевернула в руках. Адрес был выведен неровным детским почерком.
Она вошла в дом. Села за стол. Долго смотрела на конверт, не решаясь вскрыть. Потом всё же надорвала край и достала листок из обычной школьной тетради в клеточку.
«Здравствуйте, бабушка Валя. Меня зовут Амина. Я ваша внучка. Мне одиннадцать лет. Моя мама — Лиза. Она часто рассказывала мне о вас. Говорит, что вы на неё сердитесь, поэтому никогда к нам не приезжаете. Но я вас ещё ни разу не видела и очень хочу познакомиться. У меня есть младший брат Магомед, ему семь лет. Он тоже хочет увидеть свою бабушку. Мама сейчас сильно болеет и лежит в больнице. Папа сказал, что ей нужна операция. Он много работает, а мы с братом часто остаёмся одни. Мама каждый день вспоминает вас и иногда плачет. Я не знаю, попадёт ли это письмо к вам. Но если вы его получите, пожалуйста, приезжайте. Хотя бы ненадолго. Хотя бы на один день. Я очень вас прошу. Ваша внучка Амина».
Валентина Егоровна дочитала письмо.
Потом перечитала второй раз.
Потом третий.
Пальцы дрожали. Строчки расплывались перед глазами. Она положила листок на стол, поднялась и подошла к окну. Долго смотрела на молодую майскую зелень, на белую черёмуху, на старую берёзу возле забора, которую когда-то посадила Лиза — ещё девчонкой, когда училась в пятом классе.
И внезапно Валентина Егоровна завыла.
Громко, страшно, по-старушечьи. Так, что во дворе заметались куры, а соседская собака принялась лаять.
Потом она вытерла мокрое лицо краем передника, снова опустилась на стул и сказала самой себе — негромко, но решительно:
— Поеду.
Через неделю она продала корову.
Зорька оставалась последней. Овец Валентина Егоровна продала ещё несколько лет назад, кур раздала соседям. Дом закрыла на ключ, а ключ отнесла соседке Гале.
— Приглядывай за домом, — попросила она. — Может, вернусь. А может, уже и нет.
Галя всплеснула руками:
— Валя, да ты куда собралась? В таком возрасте? Одна? С такими деньгами? Ты хоть понимаешь, куда едешь?
— Понимаю. К дочери. И к внукам.