Но ждать не перестала.
Годы текли один за другим. Деревня пустела. Молодые уезжали — кто в райцентр, кто в Сыктывкар, кто в Москву. Оставались в основном старики. Дома ветшали, заборы оседали в землю. Клуб закрыли. Школу присоединили к соседней, и детей теперь возили автобусом. Ферма развалилась. Магазин открывался только пару раз в неделю.
Анна Степановна продолжала жить. Сажала огород. Топила печь. Ходила к остановке. Соседи давно перестали её уговаривать, но иногда всё же не выдерживали.
— Ань, — говорила тётя Клава, заходя то за солью, то просто поговорить, — перестала бы ты себя изводить. Нет твоей Ленки. Может, её уж и в живых-то… — тут Клава замолкала, но Анна Степановна всё понимала.
— Живая она, — спокойно отвечала Анна Степановна. — Материнское сердце не обманет. Живая.
— Ну живая, допустим. А толку? Захотела бы — написала. Приехала бы. Или позвонила. Телефон ведь теперь есть.
Телефон и правда появился. В сельсовете провели линию, и Анна Степановна поставила дома аппарат — старый, чёрный, с круглым диском. И стала ждать звонка. Но телефон молчал. Иногда звонила только тётя Клава — узнать, как здоровье.
Однажды, уже в две тысячи пятом году, Анна Степановна попросила соседского парня, который разбирался в интернете, поискать Лену. Парень долго сидел за компьютером. Что-то набирал, открывал, сравнивал. Нашёл какую-то Алёну с похожей фамилией, но город был не Москва, а Петербург, и отчество не совпадало.
— Может, она? — осторожно спросил парень.
Анна Степановна посмотрела на мутноватую фотографию женщины в строгом костюме. Прищурилась. Сердце вдруг кольнуло.
— Не знаю, — сказала она тихо. — Похожа. Только не знаю.
Парень написал той Алёне сообщение. Ответ пришёл быстро и сухо: «Вы ошиблись. Я не из Коми. Я москвичка. Больше не пишите».
И на этом всё закончилось.
Анна Степановна спрятала распечатку в комод и продолжила ждать.
Прошло ещё много лет.
Анне Степановне исполнилось семьдесят пять. Она всё ещё жила в своём доме. Всё ещё сама топила печь. Всё ещё возилась в огороде, хотя силы уходили всё быстрее. На остановку она теперь ходила уже не каждую субботу — ноги болели, спина почти не разгибалась. Но раз в месяц всё равно выбиралась. По привычке. По внутреннему долгу. Потому что перестать ходить означало признать: Лена не вернётся. А признать это Анна Степановна не могла.
Однажды зимним вечером, в начале января, она сидела у телевизора. Телевизор был старенький, пузатый, кинескопный, но ещё показывал. Шли новости. Анна Степановна не особенно любила новости, но не выключала их — пусть в доме хоть чей-то голос звучит, чтобы тишина не давила.
Диктор говорил о какой-то конференции. О бизнесе. О женщинах, которые добились успеха. О важности помощи регионам.
— А сейчас мы покажем интервью с одной из участниц форума, — произнёс диктор. — Алёна Воронцова, основательница благотворительного фонда…
Анна Степановна подняла голову.
На экране появилась женщина. Красивая, ухоженная, в дорогом костюме, с аккуратной причёской и безупречным макияжем. Она сидела в студии на фоне ярких огней и говорила о социальной ответственности. О помощи детям. О том, что сама она из простой семьи, из провинции, но всего смогла добиться собственными силами.
Камера приблизила её лицо.
И Анна Степановна перестала дышать.
Глаза.
Эти глаза она узнала бы среди тысячи. Среди миллиона. Даже с того света. Серые, как у отца. И маленькая родинка над левой бровью — будто капелька.
Это была Лена.
— Леночка, — выдохнула Анна Степановна. — Леночка моя.
Она поднялась с табурета, подошла ближе к телевизору, протянула руку и коснулась пальцами холодного стекла.
Дочь на экране улыбалась и рассказывала о своём детстве — «в небольшом северном городе», о том, что «родители были простыми людьми, но рано ушли», о том, как ей «пришлось всего добиваться самой».
Анна Степановна слушала и не могла поверить.
Простая семья. Небольшой город. Родители давно ушли.
Ни слова о деревне. Ни слова о матери. Ни слова об отце, который умер в поле, надорвав сердце.
— Доченька, — прошептала Анна Степановна. — Как же так… Я ведь живая. Я ведь всё ещё жду.
Передача закончилась. Пошла реклама. Анна Степановна выключила телевизор, села на табурет и долго сидела в темноте.
Утром она пошла к тёте Клаве — единственной подруге, которая ещё оставалась рядом.
— Клава, — сказала Анна Степановна с порога, — я Лену видела.
— Во сне?
— По телевизору.
Тётя Клава отложила вязание, сняла очки и перекрестилась.
— Господи… Точно она?
— Глаза её. И родинка. Не ошибусь.
— И что? Она хоть сказала про тебя?
— Сказала, — Анна Степановна замолчала на мгновение. — Сказала, что родители умерли. Что сама пробивалась. Что она из небольшого города.
Тётя Клава долго молчала. Потом тяжело вздохнула:
— Вот оно как. Небольшой город, значит. А деревня наша, выходит, уже и не родина. Стыдно ей, выходит, за нас стало.
— Выходит, так.
— И что теперь делать будешь?