Анна Степановна посмотрела в окно. За стеклом падал снег — крупный, медленный, красивый.
— Ничего, — ответила она. — Ждать буду.
— Так ведь… — Клава не договорила сразу. — Она же тебя похоронила. Живую. Чего теперь ждать?
Анна Степановна повернулась к ней. И Клава впервые за все эти тридцать лет увидела в её глазах не боль и не надежду, а спокойное, твёрдое понимание.
— Она похоронила, — сказала Анна Степановна. — А я живая. А пока я живая — я мать. Мать не умеет не ждать. Ты, Клава, можешь не ждать. Она может не ждать. А я — не могу.
Прошло ещё два года.
Анна Степановна больше не ходила на остановку. Ноги почти отказали, дорога до неё стала слишком длинной. Но в доме у неё всё по-прежнему было готово к возвращению дочери. В шкафу висело детское платьице Лены. На комоде лежал её старый школьный портфель. В альбоме хранились пожелтевшие снимки: Лена в детском саду, Лена с огромными бантами, Лена на последнем звонке.
Иногда Анна Степановна листала альбом. Иногда разговаривала с фотографиями. А иногда просто сидела у окна и смотрела на дорогу. Дорога уже зарастала травой. Машины по ней почти не ездили.
Однажды летом — в жаркий, душный июльский день — к калитке подъехала машина. Дорогая, блестящая, таких в деревне почти не видели. Из неё вышла женщина. Красивая. В дорогом платье, с дорогой сумкой, в тёмных очках.
Она остановилась у калитки, оглядела двор, будто пыталась узнать место из далёкого сна. Потом открыла калитку и пошла к дому — неловко, осторожно, на высоких каблуках, которые цеплялись за деревенскую тропинку.
Анна Степановна увидела её из окна. Сердце ударило так сильно, что она схватилась за край стола. Потом встала, поправила фартук, одёрнула платок.
Женщина вошла в дом. Сняла очки. И Анна Степановна увидела те самые серые глаза.
— Мама, — сказала Лена. — Здравствуй.
Анна Степановна долго молчала. Смотрела на неё, будто боялась моргнуть. Потом медленно села на табурет.
— Здравствуй, дочка, — сказала она. — Долго же ты добиралась.
— Тридцать лет, — тихо ответила Лена. Голос у неё был чужой — городской, ровный, поставленный, словно у женщины с экрана. — Прости меня.
— За что прощать-то? Ты мне ничего не должна была.
— Я… — Лена запнулась. — Я не могла вернуться. Понимаешь? Не могла. Я так хотела выбраться. Так хотела стать другой. Не деревенской. Не из глуши. Мне казалось, если я вернусь хоть раз, всё закончится, я останусь здесь навсегда. И я решила отрезать всё. Сразу. Навсегда.
Анна Степановна кивнула.
— Отрезала, значит.
— Мама…
— А теперь зачем приехала?
Лена вдруг заплакала. Её красивое, ухоженное лицо сморщилось, слёзы потекли по щекам, и она всхлипнула совсем по-детски — как тогда, у автобуса, тридцать лет назад.
— Я больна, мама. Очень серьёзно. Врачи сказали — год. Может, два. Я всю жизнь строила эту карьеру, этот фонд, этот образ. Всем сказала, что я сирота. Что из города. Что сама всего добилась. А когда услышала диагноз, поняла, что хочу увидеть тебя. Если ещё можно. Если ты меня ещё…
— Глупая ты, — тихо сказала Анна Степановна. — Я тебя тридцать лет ждала. Каждую субботу. И ещё бы тридцать ждала.
Она поднялась, подошла к дочери и обняла её. И две женщины — старая деревенская мать в ситцевом платке и столичная дама в дорогом платье — стояли посреди старой избы и плакали.
Плакали долго. Без слов. Так, как умеют плакать только мать и дочь, когда между ними лежит целая жизнь.
Потом Анна Степановна пошла на кухню, поставила чайник и сказала:
— Садись. Картошки тебе нажарю. С грибами. Ты ведь всегда любила.
Лена прожила у матери полтора года.
Полтора года вместо тридцати лет. Жизнь у них была странная, тихая, почти осторожная. О прошлом они говорили мало. Да и зачем? Что было — уже не исправить. Они просто жили рядом. Анна Степановна учила дочь тому, чему не успела научить раньше: растапливать печь, квасить капусту, доить козу, выбирать картошку из земли. Лена училась. Удивлялась. Иногда смеялась, и в этом смехе Анна Степановна снова слышала свою маленькую Леночку.
Деревенские сначала косились, шептались, обсуждали. Но потом привыкли. Что уж теперь говорить? Жизнь и без того короткая.
Столичные врачи немного ошиблись: Лена прожила не год, а почти два. Ушла тихо, во сне. Анна Степановна нашла её утром. Закрыла дочери глаза, долго сидела рядом, держала её за руку. Потом пошла к тёте Клаве.
— Лена ушла.
Тётя Клава перекрестилась.
— Царствие ей небесное. Хоть под конец с матерью побыла.
— Побыла, — ответила Анна Степановна.
Похоронили Лену на деревенском кладбище, рядом с отцом. А через два месяца тихо ушла и сама Анна Степановна — будто ждала только одного: чтобы дочь всё-таки вернулась домой. Хоть поздно. Хоть больная. Хоть навсегда.
На похороны пришла почти вся деревня. Кто-то тихо сказал: «А ведь Аня тридцать лет к автобусу ходила. Каждую субботу. Тридцать лет. Вы только подумайте…»
Люди стояли у двух могил — матери и дочери — и каждый думал о своём. О тех, кого ждут. О тех, кто не возвращается. О тех, кого нельзя вычеркнуть из сердца. И о том, что материнская любовь не знает срока давности. Даже когда надежда почти умерла. Даже когда все вокруг давно перестали верить. Даже когда тебя саму однажды похоронили по телевизору.