Но однажды весенним вечером Виктор вернулся с работы позже обычного.
Нина сразу заметила: что-то произошло.
Он выглядел растерянным.
Снял куртку.
Сел за стол.
Потом минут пять молча смотрел перед собой, явно не решаясь начать разговор.
— Что случилось? — наконец спросила Нина.
Виктор вздохнул.
— Нин… Я уехать хочу.
Она нахмурилась.
— Куда?
Он опустил взгляд.
— К женщине.
Нина застыла с половником в руке.
— К какой ещё женщине?
— Зоей зовут. Ты её не знаешь. Она работает у нас на складе. Кладовщица.
Нина медленно положила половник.
— Давно?
Виктор помолчал.
— Полгода.
Она села на табурет.
— Полгода…
— Нина…
— И ты всё это время ничего не говорил.
— А что я должен был сказать? Мы с тобой десять лет как развелись. Формально я тебе никто.
Нина горько усмехнулась.
— Да. Никто.
Она подошла к окну и долго смотрела на улицу.
— Когда собираешься?
— Через неделю. Зоя живёт в районном центре. Квартира у неё двухкомнатная. Предложила переехать.
— Ну что ж, — тихо сказала Нина. — Тогда переезжай. Половина дома всё равно принадлежит тебе. Потом решим. Может, я твою долю выкуплю. Или продадим всё.
— Я не из-за дома разговор начал.
— Я понимаю.
Нина вышла из комнаты.
Следующие несколько дней она сама себя не узнавала.
Не плакала.
Не обвиняла Виктора.
Не звонила детям.
Не устраивала сцен.
Она продолжала делать всё то же самое: кормила кур, поливала грядки, растапливала печь, готовила еду.
Только внутри будто что-то сломалось.
Самое удивительное — Нина никак не ожидала, что его уход причинит ей такую боль.
Десять лет они прожили бок о бок как соседи.
Десять лет она убеждала себя, что всё давно закончилось.
Что осталась одна привычка.
Что Виктор для неё всего лишь человек, который живёт за занавеской на другой половине дома.
Что любовь умерла вместе с их браком.
Значит, не должно быть ни ревности, ни страха, ни боли.
Но стоило ему по-настоящему собраться уйти, как выяснилось: ничего не исчезло.
Ни любовь.
Ни ревность.
Ни страх потерять его.
Все эти чувства просто лежали глубоко внутри, будто река под зимним льдом.
И теперь лёд внезапно треснул.
Нина начала вспоминать мелочи.
Каждое утро Виктор приносил ей дрова.
За десять лет он не пропустил почти ни одного дня.
Когда на её половине дома начала искрить проводка, он молча заменил всё сам.
Когда прошлой зимой Нина сильно заболела, именно Виктор среди ночи побежал за фельдшером.
А потом до самого утра сидел на кухне и каждые двадцать минут заглядывал в комнату, проверяя, стало ли ей лучше.
Раньше она называла это привычкой.
Теперь уже не была уверена.
За день до предполагаемого отъезда Виктор начал собираться.
В коридоре стояла старая клеёнчатая сумка.
Та самая, с которой когда-то они вместе ездили к морю.
Сумке было больше двадцати лет.
Виктор складывал туда рубашки, брюки, инструменты и какие-то мелочи.
Нина сидела на кухне и смотрела на него.
Каждая вещь, исчезавшая в сумке, словно отрезала ещё один кусок их общей жизни.
В какой-то момент она неожиданно спросила:
— А готовить кто будет?
Виктор обернулся.
— Что?
— Зое этой своей. Кто готовить будет? Ты же за десять лет ни разу сам себе нормальный ужин не сделал. Борщ всегда я варила.
Он немного растерялся.
— Она готовит.
— Хорошо.
Нина отвернулась.
Прошла минута.
— А дрова?
— Какие дрова?
— Ты всю жизнь дрова рубил.
Виктор усмехнулся.
— В квартире дрова не нужны.
— Вот и хорошо.
Снова стало тихо.
Виктор продолжил складывать вещи.
Нина вдруг поняла: если она сейчас промолчит, завтра этой сумки в коридоре уже не будет.
Как и его сапог.
Как и старой куртки возле двери.
Как и утреннего кашля за стеной.
Как и шагов, которые она столько лет притворялась, что не замечает.
— Витя…
Он поднял голову.
— Что?
Нина глубоко вдохнула.
— Не уезжай.
Рубашка замерла в его руках.
— Что ты сказала?
— Останься.
Он медленно положил рубашку поверх вещей.
— Нина, ты понимаешь, что говоришь?
— Понимаю.
— Мы десять лет как разведены.
— Я знаю.
— Это ведь ты тогда первой сказала, что больше так жить не можешь.
Она кивнула.
— Знаю.
— Тогда почему сейчас просишь меня остаться?
Нина подняла глаза.
И впервые за многие годы Виктор увидел в них не привычное спокойствие и не отстранённую вежливость.
Там были слёзы.
Страх.
И что-то ещё, о чём они оба давно боялись говорить.
— Потому что я люблю тебя, Витя.
Он застыл.
— Что?
— Люблю. Все эти годы любила.
Она попыталась улыбнуться, но губы задрожали.
— Любила даже в тот день, когда мы пошли разводиться. Любила, когда повесила эту дурацкую занавеску. Когда ставила себе отдельный чайник. Когда варила тебе борщ и делала вид, будто готовлю слишком много случайно.
Виктор молчал.