— Куда складывать коробки? — спросил Павел.
— В спальню. Забираем только мои вещи: одежду, обувь, ноутбук, документы, технику и рабочий инструмент. Мебель, посуду и бытовые мелочи оставляем. Пусть сама решает, что ей нужно.
Шесть лет совместной жизни уместились в четыре картонные коробки и две спортивные сумки.
Павел молча помогал. По дороге я кратко рассказал ему, что произошло, и он не задавал лишних вопросов.
Когда последняя коробка оказалась в машине, я ещё раз осмотрел квартиру.
Здесь было слишком много воспоминаний. Совместные фотографии, подарки, вещи, которые мы выбирали вместе.
Я не знал, что буду делать с этой квартирой после развода. Продавать не хотелось, переезжать туда тоже.
В прихожей на тумбочке лежал чужой рыжий шарф. Наверное, тот самый мужчина забыл его, когда убегал.
Я взял шарф и выбросил на лестничную площадку.
Затем закрыл дверь.
Следующие два месяца тянулись медленно и мучительно.
Вероника действительно отказалась идти со мной в загс. Свои вещи она забрала только через две недели, причём не всё сразу.
Она звонила моим родителям, приезжала к матери с тортами, плакала на кухне и рассказывала, что раскаивается. Говорила, будто я жестоко и холодно с ней обошёлся, не дав возможности объяснить случившееся.
Мать сначала ей поверила.
— Аркаша, может, вы всё-таки поговорите? — осторожно спрашивала она по телефону. — Она так похудела, плачет постоянно. Все люди совершают ошибки.
— Мам, если бы я приехал в установленный срок, она встретила бы меня ужином, а тот человек спокойно ушёл бы из квартиры. Ты хочешь, чтобы я жил рядом с женщиной и каждый раз, возвращаясь с вахты, думал, успел ли кто-то выйти до моего приезда?
После этого мать тяжело вздохнула и больше не пыталась меня переубеждать.
Через месяц прошло первое судебное заседание.
Вероника пришла в строгом тёмном костюме, с аккуратно собранными волосами. Выглядела очень скромно и серьёзно.
Судья спросила, согласна ли она на расторжение брака.
Вероника встала.
— Нет, ваша честь. Я считаю, что наш брак ещё можно сохранить. Мы переживаем кризис из-за постоянных командировок мужа. Я прошу дать нам время для примирения.
Судья посмотрела на меня.
— Истец, ваше мнение?
— Примирение невозможно. Прошу расторгнуть брак.
Но процедура оставалась процедурой. Нам назначили два месяца на примирение.
Эти два месяца стали для меня настоящим испытанием.
Вероника постоянно искала встреч. Писала сообщения, присылала курьеров с подарками и фотографиями из нашей совместной жизни. Отправляла снимки с поездок, сувениры и даже старые билеты из кинотеатра.
Однажды она приехала на строительный объект, где наша компания сдавала новый корпус.
Я вышел к ней в рабочей одежде и каске. Вероника стояла на грязной площадке в замшевых сапогах и явно не представляла, куда попала.
— Зачем ты приехала? — спросил я.
— Ты не отвечаешь.
— Я не хочу общаться.
— Ты должен меня выслушать.
— Я всё уже услышал.
— Нет, не всё! — она сорвалась на крик. — Я пытаюсь спасти нашу семью! Да, я виновата, но ты ведь любил меня! Разве можно просто выкинуть шесть лет жизни?
Несколько рабочих неподалёку остановились и стали прислушиваться.
— Я ничего не выкидываю, — ответил я. — Эти шесть лет просто оказались не такими, как я думал. Ты показывала мне одну жизнь, а за моей спиной существовала другая.
— Я ошиблась!
— Нет. Ты принимала решения. Ошибка — это случайность. А у тебя был человек с ботинками в прихожей и курткой на привычном крючке.
Вероника заплакала.
— Неужели ты не можешь дать мне шанс?
— Нет. Мне нужно работать.
Я развернулся и ушёл к бытовкам.
После этого она больше на объект не приезжала.
В середине декабря состоялось второе заседание.
На этот раз Вероника не пришла. Она прислала заявление, в котором попросила рассмотреть дело без неё и написала, что больше не возражает против развода.
Возможно, наконец поняла: уговорить меня невозможно.
Судья зачитала решение. Затем назначили месяц на вступление документа в силу.
Ещё месяц — и мы официально станем свободными людьми.
Когда я вышел из здания суда, шёл снег. Город готовился к Новому году. Машины стояли в пробках, люди торопились с пакетами, витрины сияли гирляндами.
Я достал телефон и купил билет на самолёт.
Впереди снова была вахта, северный объект и тяжёлая работа. Напарник, узнав о моём возвращении, написал:
«Отлично, Аркаша. Здесь как раз аврал, людей не хватает».
Квартиру я решил не продавать.
В тот же вечер приехал туда и начал убирать всё, что напоминало о Веронике. Снял со стен совместные фотографии, собрал её косметику, заколки, старые шарфы и забытые мелочи из ванной.
Всё сложил в один большой пакет и вынес к мусорным контейнерам.
Затем вызвал клининговую службу.
Две женщины за несколько часов вымыли квартиру: перестирали шторы, очистили кухню, натёрли полы и привели в порядок спальню.
Когда они ушли, я сидел на кухне с чашкой чая и смотрел в окно.
За стеклом медленно падал снег.
Жалел ли я о чём-нибудь?
Наверное, только о том, что не приехал без предупреждения раньше.
Может быть, тогда я сэкономил бы годы, деньги, силы и надежды.
Но, с другой стороны, всё произошло именно тогда, когда должно было произойти. У нас не было общих детей, не пришлось делить имущество, устраивать бесконечные скандалы и втягивать ребёнка в конфликт взрослых.
На телефон пришло сообщение с незнакомого номера:
«Поздравляю с решением суда. Прости меня за всё. Будь счастлив».
Я прочитал его и удалил.
Потом заблокировал номер.
Есть страницы, которые не нужно перечитывать. Особенно если ты уже понял, чем заканчивается история.
Утром у меня был ранний рейс.
Снова северный ветер, рабочая каска, долгие смены и тяжёлые объекты.
Но теперь я точно знал: когда вернусь, я буду ехать в свой дом.
И ключи от него будут только у меня.