Каждое утро, когда отец отправлялся в очередной рейс, Катя просыпалась ещё до рассвета.
Не потому, что её будила мать. Ольга вообще почти никогда не вставала рано: лежала лицом к стене, подтянув одеяло к самому подбородку, и изображала сон. Катя просыпалась сама — по будильнику, который заводила с вечера. Ровно в пять утра. Чтобы успеть.
Босиком она спускалась на кухню по холодным половицам. Свет там уже горел. Отец сидел за столом — крупный, широкоплечий, в растянутом свитере и выцветших джинсах — и медленно пил чай. Заметив Катю, он неизменно улыбался: устало, но по-доброму.
— Чего вскочила, стрекоза? Иди спи.
— Я тебя провожать буду.
— Да чего меня провожать? Скоро обратно приеду.
— Всё равно.
Она устраивалась рядом и клала голову ему на плечо. Отец гладил её по волосам большой, шершавой ладонью, пахнущей соляркой и железом. Катя прикрывала глаза от удовольствия.
— Пап, а куда ты сейчас едешь?
— На север. В один посёлок за лесом. Стройматериалы повезу.
— Долго добираться?
— Сутки туда, сутки обратно. Ещё погрузка, разгрузка. Три-четыре дня — и домой.
— С подарком?
— Конечно, с подарком. — Он легонько щёлкал её по носу. — Что тебе привезти?
— Сам придумай.
— Хорошо. Сам придумаю.
Потом отец поднимался, надевал куртку и брал дорожную сумку. Катя выходила вслед за ним на крыльцо. На улице стоял ноябрь или декабрь: было темно и морозно, а снег хрустел под ногами. У калитки ждала фура — огромная, с прицепом, покрытая за ночь инеем. Отец забирался в кабину и запускал двигатель. Катя стояла у ворот, кутаясь в старую мамину кофту, и смотрела, как красные огни удаляются по дороге, пока окончательно не исчезали за поворотом.
И всякий раз внутри у неё что-то обрывалось — тихо, тонко и жалобно. Словно отец уезжал не на несколько дней, а навсегда.
Так происходило всегда. Сколько Катя себя помнила, отец постоянно находился в рейсах. Неделю отсутствовал, неделю был дома. Иногда пропадал на две недели. А если маршрут оказывался дальним — на три, особенно когда нужно было ехать в другой конец республики или ещё дальше.
Он работал дальнобойщиком и перевозил всё подряд: доски, кирпичи, трубы, продукты, оборудование для нефтяников. Работа была тяжёлой, зато по местным меркам платили неплохо. Дом у них был крепкий, добротный, не хуже соседских. В холодильнике всегда находилась еда. У Кати была новая одежда — не та, что досталась от кого-то чужого.
Но дом — это не только стены, мебель и полный холодильник. Дом — это ещё и люди.
А людей в их доме словно не было. Вернее, они были, но каждый существовал в своём отдельном мире. Отец жил в рейсах. Мать — в себе. А Катя находилась где-то между ними, как потерянная душа.
Мать звали Ольгой. Когда-то она была красивой. Катя видела старые фотографии: молодая, смеющаяся, с высокой причёской и в ярком платье. Но к сорока годам от прежней красоты почти ничего не осталось. Ольга располнела, лицо стало одутловатым, а глаза потускнели. Она работала продавцом в сельском магазине — три дня через три. В свободные дни сидела перед телевизором или ходила к соседке Зинке «поболтать».
Катя не могла сказать, когда именно всё началось. Возможно, когда ей исполнилось пять. Может быть, шесть. А может, ещё раньше — просто она тогда была слишком маленькой, чтобы что-то понять. Но к восьми годам девочка уже замечала: с матерью происходит что-то странное.
Однажды соседка Зинка громко разговаривала с бабой Валей через забор, даже не предполагая, что Катя стоит неподалёку и всё слышит:
— Опять к ней хахаль приходил. Я сама в окно видела. Ночью выскользнул, как вор. А Сергей-то в рейсе…
— Да ты что говоришь!
— Вот тебе крест. И ведь это уже не впервые. И хахаль не первый. При муже налево ходит. Бесстыжая.
Катя ещё не знала, что означает слово «хахаль». Но прекрасно слышала, с каким презрением его произнесла Зинка. Видела, как баба Валя покачала головой и неодобрительно прищёлкнула языком.
Вечером Катя всё-таки спросила у матери:
— Мам, а кто такой хахаль?
Ольга застыла. Потом медленно повернулась к дочери. Взгляд у неё стал таким, как у кошки, заметившей рядом собаку.
— Где ты услышала это слово?
— Тётя Зина сказала. Она сказала, что к тебе хахаль приходил.
Ольга сначала побледнела, а потом резко покраснела. Схватила Катю за плечо так сильно, что позже на коже остался синяк.
— Не смей слушать, что эти курицы говорят! Поняла? Не смей! И отцу ни слова! Ни единого слова, слышишь?!
Катя кивнула, хотя толком ничего не понимала. Но страх, мелькнувший в маминых глазах, запомнила очень хорошо. С того дня она стала смотреть на мать иначе — настороженно, внимательно, словно пыталась угадать, чего от неё ждать.
Отец вернулся через неделю. Привёз Кате куклу — большую, в розовом платье, с закрывающимися глазами. Девочка обрадовалась подарку, но радость быстро прошла. Она смотрела на отца и думала только об одном: «Он знает или нет?»
Спросить она не могла. Боялась. Боялась и за отца, и за мать — хотя сама не понимала почему. И за себя тоже.