— Эй, женщина! Закройте окно. Здесь сквозняк.
Я как раз поправляла вторую подушку под спиной Демьяна Никитича и повернулась не сразу. Голос доносился от дальней койки, возле окна. Новый пациент лежал на боку, уткнувшись в телефон, и даже не удосужился посмотреть на меня.
Было без десяти восемь. В палате номер четыре стояло шесть коек. Пахло хлоркой, лекарствами и бессонной ночью. Под потолком монотонно гудела лампа.
Я всегда приходила в это время и обходила послеоперационных больных, пока отделение ещё не успело проснуться. Халат с бейджем оставался в кабинете: до утренней планёрки я ходила по палатам в одном костюме, чтобы не тратить время на переодевание.
О новом больном мне успела рассказать дежурная медсестра. Его привезли около пяти утра с подозрением на острый живот. От операции он отказался и потребовал дождаться главного врача.
Отдельная платная палата у нас была всего одна, и она уже занята. Поэтому обеспеченный господин оказался в общей палате рядом с обычными пациентами.
Я закрыла окно. Не столько ради него, сколько ради Демьяна Никитича, который мёрз даже под двумя одеялами. Металлическая ручка рамы была ледяной.
— И воды принеси, — сказал новый пациент, продолжая говорить в телефон. — Без газа. В сумке бутылка.
— Вам пока нельзя пить.
— Что значит «нельзя»?
— Доктор ночью объяснил. До осмотра — ни еды, ни воды.
— Доктор… — мужчина усмехнулся, и старая кровать жалобно скрипнула. — Мальчик после института. Таких я раньше отправлял машины на мойку перегонять.
Только после этого он наконец посмотрел на меня.
Его взгляд прошёлся по моему выцветшему костюму, по медицинской шапочке и рукам. Кисти у меня были красные, сухие, ногти коротко обрезаны.
Откуда ему было знать, что такими руки становятся после бесконечных щёток, уборки и растворов? Он увидел перед собой санитарку и сразу успокоился.
На двери отделения висела табличка: «Заведующая отделением Седых Жанна Ильинична». Но ночью его провезли на каталке мимо, и читать ему было некогда.
— Не переживай, любезная, я у вас ненадолго, — продолжил он. — Завтра мне нужно ехать смотреть площадку под новый салон. В девять за мной должна приехать машина из области. А в этом сарае пусть лечатся те, кому больше некуда идти. У меня даже туалет для клиентов чище, чем ваша палата.
До области было около ста сорока километров по разбитой дороге.
Я смотрела на него так же, как на любого пациента: сначала оценивала состояние человека и только потом его документы.
Лицо серое, губы пересохшие, колени подтянуты к животу. От него пахло дорогим одеколоном и больным потом. На тумбочке лежал блистер с обезболивающими. Шесть ячеек из десяти были пустыми.
Сколько же он уже принимал таблеток?
— Давно болит? — спросила я.
— Тебе какая разница? Иди полы мой.
Полы у нас убирала Зоя — одна на два этажа. Но спорить с ним я не стала.
Ещё несколько лет назад я бы обязательно ответила. Тогда у нас сменился главный врач и появилось негласное правило: любая жалоба пациента превращалась в объяснительную, а премию могли снять со всего отделения.
В первый год я резко осадила женщину, которая бросила в Зою тарелку с кашей. Та немедленно позвонила на горячую линию. В результате с меня удержали тридцать восемь тысяч, а с Зои — шесть.
И для неё эти шесть тысяч оказались больнее, чем мои тридцать восемь.
После этого я ходила к главному врачу и просила поставить ещё одну санитарку на утро. Он только развёл руками:
— Свободных ставок нет.
Уйти? В нашем районе было всего три хирурга, и один из них как раз был тем самым «мальчиком после института».
С тех пор я улыбалась и молчала. Потому что за мою резкость расплачивались бы мои же коллеги.
Демьян Никитич закашлялся и осторожно придержал шов ладонью.
— Потише там, дед, — бросил новый пациент. — Я голосовое записываю.
Не отрывая взгляда от телефона, он вытолкнул из блистера ещё одну таблетку и потянулся к сумке за бутылкой.
У меня неприятно заныло под ложечкой. Я знала: каждая такая таблетка стирает симптомы, по которым хирург понимает, что происходит внутри живота.
Он сам на моих глазах закрашивал собственную клиническую картину.
Я забрала блистер с тумбочки, затем достала из сумки бутылку.
— Это останется на посту. При выписке вернут.
— Ты что себе позволяешь? — мужчина поднялся на локте и тут же скривился от боли. — Я сегодня же напишу на тебя жалобу!
На его лице уже появилась привычная самоуверенная улыбка. Я заметила её — и впервые не ответила такой же.
— Пишите. Кабинет главного врача находится на первом этаже. Только вставать вам пока тоже не разрешено.
Он впервые отложил телефон.
Снизу вверх он смотрел на меня с таким выражением, будто санитарка впервые осмелилась разговаривать с ним на равных. Кто-то на соседней койке тихо усмехнулся в подушку.
Выйдя в коридор с его бутылкой в руке, я остановилась.
Сердце билось быстро, почти по-девичьи. Четыре года я улыбалась на подобные слова. Но сегодня не смогла.