— Она у Кирюши на всём готовом живёт, Нина Савельевна. На всём, как есть, готовом.
Я поднималась по лестнице и слышала каждое слово. Свекровь стояла у лифта в халате, со мусорным пакетом в руке. Голос у неё был тот самый, которым она тридцать семь лет строила студентов в общежитии техникума. Нина Савельевна с седьмого этажа вежливо кивала, как кивают соседям, когда не хочется участвовать в чужих разговорах.
А я почему-то остановилась между этажами и дальше не пошла.
Так мы жили уже четвёртый год. Тамара Леонидовна перебралась к нам в двадцать втором, и с тех пор в квартире появился ещё один человек, привыкший распоряжаться всем вокруг.
Своё жильё она продала сама. Никто её не заставлял. Дом в Вязовом ушёл за два миллиона сто тысяч, и все деньги свекровь отправила в Калугу дочери Оксане.
Мне сообщили об этом однажды между супом и чаем.
— Деньги дочери нужнее, — сказала тогда Тамара Леонидовна. — А я у сына поживу. Сын ведь не чужой.
Я промолчала.
Вообще я часто молчу. Наверное, профессия приучила. Я зубной техник, делаю коронки, а там ошибка даже в доли миллиметра может испортить всю работу. Рука должна быть спокойной, голос тоже.
Я поднялась на площадку и поздоровалась.
Свекровь даже не повернулась.
— Вера с работы идёт, — пояснила она соседке. — Ковыряется там с зубами целыми днями, копейки приносит. А живёт как за каменной стеной.
Каменная стена, между прочим, обошлась мне в шестьсот восемьдесят тысяч.
Ремонт в двадцатом году оплачивала я сама: от стяжки до плинтусов. Кирилл тогда постоянно ездил по области, обслуживал холодильные установки на молочных заводах и дома появлялся в основном по выходным.
— Тамара Леонидовна, — спокойно сказала я, — вы мусор выносите или беседу ведёте?
— Я с человеком разговариваю. Это пока не запрещено.
Нина Савельевна поспешила к лифту. Ей семьдесят, в чужие скандалы она не лезет, но резко уйти тоже неловко.
В квартире пахло жареным луком.
Готовила свекровь действительно хорошо, тут спорить бессмысленно.
Только продукты покупала я.
Коммунальные услуги тоже оплачивала я.
Зимой выходило около девяти тысяч шестисот в месяц. Трёхкомнатная квартира, трое взрослых, счётчики.
Я открыла банковское приложение и пролистала историю платежей.
Сорок восемь строк подряд.
Месяц за месяцем.
Везде одно и то же имя.
Моё.
За четыре года Тамара Леонидовна не дала на квартиру ни рубля.
Ни разу.
Даже когда меняли трубы в ванной.
И ведь я ничего не требовала.
Мне казалось, брать деньги с матери мужа мелочно и некрасиво. Пенсия небольшая, женщина немолодая. Пусть живёт.
Но потом наступил тот вторник, после которого всё изменилось.
Свекровь зашла на кухню, где я разбирала пакеты с продуктами, и остановилась в дверях.
— Верочка, дай семьсот рублей. Мне в аптеку надо, а пенсия только шестого.
Я вытерла руки.
Семьсот — не та сумма, о которой я стала бы думать.
— Возьмите в прихожей, в кошельке.
— Я бы у сына попросила, — сказала она, — да ты ведь его деньги считаешь. Как коршун над ними сидишь.
И вот тут внутри у меня что-то щёлкнуло.
Тихо.
Без грома.
Как выключатель в пустой комнате.
Я положила ладони на столешницу. Пальцы побелели.
— Пойдёмте, — сказала я.
Мы вышли на площадку.
Нина Савельевна как раз вышла из лифта с пачкой писем.
— Нина Савельевна, задержитесь на минуту, пожалуйста. Утром вы уже слышали одну версию. Теперь послушайте вторую.
Соседка замерла.
— Коммунальные платежи здесь — девять тысяч шестьсот, — сказала я. — Плачу я. Четыре года подряд, первого числа каждого месяца. Ремонт обошёлся в шестьсот восемьдесят тысяч — тоже мои деньги. Продукты покупаю я. Кирилл приносит зарплату домой, и мы расходуем её вместе.
Свекровь открыла рот и снова закрыла.
— А теперь про коршуна. Нас здесь трое. С первого числа я буду оставлять вам квитанцию на вашу долю — три тысячи двести рублей. Это треть коммуналки. Потому что мы с Кириллом семья, а вы отдельный взрослый человек.
— Ты что, с матери деньги брать собралась?
— Я беру не с матери. Я прошу жильца оплачивать свет и воду. Матери мужа я дарю подарки на праздники.
Тамара Леонидовна развернулась и ушла в квартиру.
Дверь хлопнула так, что у Нины Савельевны письма рассыпались по полу.
Я помогла их собрать.
А потом ещё минуту стояла на площадке.
В подъезде пахло побелкой и чьим-то компотом. Где-то внизу ездил лифт.
Я слушала собственное сердце и удивлялась.
Мне не было страшно.
Совсем.
Вечером я достала с антресоли жестяную коробку из-под монпансье. Там хранились старые дедушкины бумаги и мои документы.
Нашла квитанцию, обвела итоговую сумму и положила свекрови на тумбочку.
Она сделала вид, что спит.
Кирилл вернулся в пятницу, выслушал меня и почесал затылок.
— Она не заплатит, — сказал он. — Ты же понимаешь.
— Понимаю. Пусть квитанция лежит.
Ужинали мы вдвоём, поздно, при одной лампе. Он рассказывал про сломанный компрессор в Сухиничах, я смеялась.