Фарш Нина всегда делала сама. Магазинный, уже расфасованный по пластиковым лоткам, она покупать не любила — поди пойми, сколько туда крахмала насыпали и чем ещё разбавили. А здесь всё было понятно и честно: хороший кусок говядины, свинина немного пожирнее, ломтик белого батона, заранее размоченный в тёплом молоке, и луковица, из-за которой Нина плакала над разделочной доской сильнее, чем во время любой телевизионной мелодрамы. Мясорубка досталась ещё от мамы — тяжёлая, чугунная, с ручкой, отполированной до блеска за сотни таких вечеров. Крутишь её, она поскрипывает, будто недовольно ворчит, зато работает безотказно.
За окном сыпался мелкий февральский снег — такой, который будто и не падает вовсе, а зависает в свете фонарей, словно белая мошкара. Батарея под окном время от времени щёлкала. Нина посолила фарш, добавила перца, разбила яйцо и долго вымешивала мясо, с силой отбивая его ладонью о дно миски, — мама всегда говорила, что тогда котлеты будут воздушными и мягкими, а не похожими на резину.
На кухонном столе коротко звякнул телефон. Виктор.
«Задержусь. Встречаюсь с клиентом по объекту, сделка серьёзная. С ужином меня не жди, поешь сама».
Нина вытерла ладони о фартук и напечатала ответ.
«Жарю котлеты. Оставлю тебе на сковородке, потом разогреешь. Люблю».
В ответ — тишина. В последние месяцы Виктор вообще отвечал редко и коротко: то занят, то едет куда-то, то обещает «потом всё рассказать». Раньше Нина мучилась бы догадками, а теперь будто привыкла. Двадцать два года брака — это когда молчание уже перестаёт пугать. Или начинает пугать совсем иначе — незаметно, исподволь, так тихо, что не сразу понимаешь, насколько тебе страшно.
Первую партию она уложила на горячую сковороду. Масло громко зашипело, несколько капель попали на запястье. Нина вскрикнула, подставила руку под холодную воду и неожиданно подумала, что весь их дом — кухня, комнаты, старенькая чугунная мясорубка — держится именно на ней. На её руках. На её вечерах. На этих котлетах, которые уже много лет никто не хвалит — их просто съедают, а потом уходят по своим делам.
Примерно через час позвонила Лариса — раньше они были соседками, а теперь вдвоём занимались небольшим делом: готовили домашнюю выпечку и развозили её по офисам в центре города.
— Нин, спаси меня, — быстро заговорила Лариса. — Я коробку эклеров у себя оставила, а заказчик в бизнес-центре на Малышева ждёт до восьми. Машина, зараза, не заводится, стою тут как дурочка. Сможешь отвезти? От тебя минут пятнадцать.
— Господи, конечно, — сказала Нина, уже развязывая фартук. — Куда ехать?
— «Онегин», на первом этаже кафе с огромными окнами. Скажешь, что для Оксаны с ресепшена, она заберёт. Сейчас адрес тебе отправлю.
Нина выключила плиту, закрыла котлеты крышкой и надела куртку. Коробку забрала у Ларисы — та действительно жила через соседний двор — и отправилась в путь. Под светом автомобильных фар снег казался почти живым.
Бизнес-центр «Онегин» возвышался на углу, весь из стекла, а кафе на первом этаже сияло изнутри мягким золотистым светом. Нина припарковалась, взяла коробку и направилась ко входу, проходя вдоль витринного окна.
И вдруг застыла.
За стеклом, прямо возле окна, сидел Виктор. Её Виктор. На нём был серый свитер, который она сама подарила ему на Новый год. Напротив сидела молодая женщина — около тридцати, светлые гладкие волосы, бордовое платье. Виктор что-то рассказывал, весело смеялся. Его ладонь лежала поверх её руки, а через секунду поднялась к её лицу, и он нежно провёл пальцами по щеке — точно так же, как когда-то давным-давно гладил саму Нину.
Коробка с эклерами внезапно показалась невероятно тяжёлой.
Нина не шевелилась. Она стояла на улице, в темноте и снегу, а они сидели внутри, окружённые светом, словно рыбки в огромном аквариуме, и совершенно её не замечали. Одна оконная створка была приоткрыта для воздуха, поэтому до Нины долетали обрывки разговора вместе с тихой музыкой и звоном посуды.
— …да перестань, — говорил Виктор тем лёгким, довольным голосом, которого Нина дома уже давно не слышала. — Она вообще ничего не подозревает.
— А если всё-таки узнает? — женщина капризно пожала плечами.
— И что она мне сделает? — фыркнул он. — Моя жирдяйка сейчас дома котлеты лепит. Сидит возле плиты и жизнью довольна. Ей сериал включить да сковородку дать — больше ничего для счастья не надо.
Женщина рассмеялась. Виктор поддержал её.
— Какой ты всё-таки злой, — протянула она, хотя осуждения в её голосе не было.
— Не злой, а честный, — он пожал плечами. — Двадцать лет терплю. Растолстела, совсем тёткой стала, поговорить не о чем. А тут появилась ты.
Нина стояла неподвижно, не ощущая даже снега, который таял у неё на волосах. Внутри образовалась странная пустота — абсолютная, беззвучная, будто из комнаты разом вынесли всю мебель.
Она думала, что сейчас почувствует боль.
Но услышала совсем другое.
— А с квартирой что будем делать? — женщина пригубила вино. — Ты ведь обещал, что к лету мы уже переедем.