Нож размеренно постукивал по деревянной разделочной доске, превращая отварную картошку в аккуратные одинаковые кубики. Каждый удар отдавался по столу едва заметной дрожью, но руки Антонины не колебались — крепкие, уверенные, будто выточенные из камня. Она собирала праздничный стол не столько ради радости, сколько по давней привычке: в этом доме всё должно было быть приготовлено, вымыто и разложено вовремя.
За окном завывал ветер, швыряя сухой снег в темное стекло, а на кухне стояла тяжелая духота от включенной духовки.
— Тонечка, майонез-то где? — донесся из гостиной голос Бориса, смешавшись с гулом телевизора. — Костя не звонил?
Антонина смахнула нарезанные овощи в большой эмалированный таз и вытерла влажные руки о передник.
— Костя в пути. В городе пробки, сам понимаешь, тридцать первое декабря — все как с цепи сорвались.
В дверях появилась Света. Она ежилась, кутаясь в пушистый плед, хотя батареи в доме грели так, что к ним невозможно было прислониться. Невестка скривилась, будто уловила неприятный запах, и театрально передернула плечами.
— Антонина Петровна, у вас прямо по полу тянет. Я чувствую, ноги ледяные. Может, где-нибудь окно всё же приоткрыто?
— Окна еще в октябре заклеены, Света. На улице минус двадцать, кто их сейчас открывать станет? — ровно ответила Антонина, доставая из холодильника банку зеленого горошка.
Света закатила глаза, всем видом показывая, как тяжело ей приходится в этом «ледяном дворце», где её нежная натура вынуждена терпеть деревенский быт. Ей уже исполнилось тридцать, но держалась она так, словно была обиженной девочкой, которую строгие взрослые вместо модного ресторана отправили на скучную дачу.
— Ой, Борис Иваныч! — звонко позвала она в гостиную, мгновенно сменив капризный тон на игривый. — Я так замерзла, просто сил нет, вся дрожу! Может, баньку затопим? Пока Костик доберется по этим пробкам, мы хоть согреемся. А то Новый год с простудой встречать совсем не хочется.
Борис возник в проеме почти сразу, будто только этого и ждал. Подтянутый, в новой клетчатой рубашке, которую Антонина подарила ему на юбилей, он казался удивительно бодрым для человека, который час назад жаловался на поясницу.
— А что, хорошая мысль, Светочка! — оживился он и подмигнул невестке, причем этот масляный жест неприятно кольнул Антонину под ребрами. — Сейчас быстренько растоплю. Дрова сухие, березовые, жар будет такой — ух! Костя приедет, а мы уже распаренные, свежие, как огурчики. Тоня, ты с нами?
Антонина посмотрела на гору неразделанной селедки на газете, потом на свои натруженные, огрубевшие ладони.
— Идите. Мне еще стол заканчивать и горячее в духовку ставить.
Она заметила, как у мужа загорелись глаза. Как он, забыв о больной спине, поспешил к серванту. Раздался стеклянный звон — звук, который она узнала бы среди сотен других. Это была бутылка дорогого коньяка, которую они хранили пять лет, собираясь открыть, когда наконец закончат ремонт крыши.
— Боря, что ты там взял? — спросила она, даже не поворачивая головы, но спиной чувствуя его суетливость.
— Да так, Тонечка, для тепла, чисто символически! — ответил Борис с натянутой веселостью. — Праздник же, имеем право!
Света уже сбросила плед и осталась в коротком шелковом халатике, явно не рассчитанном на русскую зимнюю ночь.
— Ой, Борис Иваныч, спасибо! Вы настоящий мужчина, спасаете даму от замерзания! — пропела она.
Они ушли, посмеиваясь и переглядываясь, будто школьники, сбежавшие с нудного урока. Входная дверь тяжело хлопнула, впустив в прихожую клуб морозного воздуха, который тут же растаял в домашнем тепле.
Антонина осталась на кухне одна.
Она взяла холодную скользкую рыбу и привычным движением стала отделять филе от костей, но мысли её уже не были рядом с праздничным столом. Что-то в поведении Бориса и Светы казалось неправильным. Не сама баня — мало ли, захотели согреться. А то, как они смотрели друг на друга. Слишком заговорщически. Слишком понимающе. В доме гудел холодильник, в камине потрескивали поленья, но Антонина слышала только тревогу, которая поднималась внутри всё выше.
«Веник, — вдруг подумала она, вытирая руки полотенцем. — Я же не дала им свежий дубовый веник. Тот, что в бане висит, уже весь осыпался».
Повод был жалкий, почти смешной, но ей хватило и его, чтобы не спорить с совестью. Она набросила на плечи старый пуховик, пахнущий дымом и землей, сунула ноги в валенки и вышла на крыльцо.
Мороз ударил в лицо резко, без всякого предупреждения, будто обжег кожу ледяным пламенем. Воздух был колючим и плотным, каждый шаг сопровождался громким хрустом снега. Луна висела над участком, как острый осколок льда, освещая дорожку к бане. Из трубы уже валил густой, тяжелый дым.
Антонина подошла к предбаннику осторожно, стараясь ступать в уже оставленные следы, чтобы снег не скрипел лишний раз. Окно светилось теплым оранжевым прямоугольником, обещая уют, но возле двери она остановилась, взявшись за холодную металлическую ручку.
Изнутри раздался смех — громкий, свободный, чужой.