— …ну вы даете, Борис Иваныч, умеете удивлять! — звонко смеялась Света, и её голос отражался от деревянных стен. — А ваша Тонька, наверное, думает, что мы тут о политике беседуем или судьбы страны решаем?
Антонина отдернула руку так, будто ручка оказалась раскаленной. «Тонька». Не Антонина Петровна. Не мама. Даже не свекровь. Просто Тонька.
— Да ну её, старую! — голос Бориса звучал пьяно, развязно, отвратительно знакомо. — Вечно она со своими кастрюлями да салатами, как курица над яйцами. Скучная, пресная. А с тобой, Светик, я будто лет на двадцать моложе стал. Кровь заиграла!
— Ой, льстец какой! — хихикнула Света, и этот смех звякнул, как треснувшее стекло. — Тогда, может, поговорим о моем подарке?
— Я вот что надумал, — Борис заговорил тише, но через тонкую дверь предбанника каждое слово было слышно отчетливо. — Ту заначку, что мы на крышу собирали… Помнишь, в шкафу коробка из-под ботинок? Я тебе её отдам. Купишь себе нормальную шубу, песцовую. А то ходишь в пуховике, как бедная родственница.
— Правда?! — взвизгнула Света, захлебываясь восторгом. — Борис Иваныч, вы чудо! А Антонина Петровна? Она же заметит. Там же сумма приличная, вы ведь копили.
— А Тоньке скажем… — Борис хмыкнул. — Ну, не знаю. Что моль съела. Или что стройматериалы опять подорожали, инфляция, кризис. Что-нибудь придумаю. Она доверчивая, поверит. Куда она денется? Главное, чтобы ты улыбалась, красавица моя.
Антонина стояла, прислонившись спиной к шероховатой бревенчатой стене, и чувствовала, как мороз пробирается под пуховик. Но внутри ей было жарко. Невыносимо жарко — от стыда. Только не за себя. За них.
Заначка. Пятьсот тысяч рублей.
Они собирали эти деньги три года. Откладывали с пенсий, с редких подработок, с каждой сэкономленной копейки. Антонина носила старые сапоги, заклеенные у носка, экономила даже на лекарствах. Борис чинил машину сам, на морозе, лишь бы не платить в сервисе. «На крышу, Тоня. На крышу. Чтобы на старости не текло, чтобы дом детям и внукам крепкий достался».
А теперь — «моль съела».
Шуба. Песцовая. Для Светы, которая ни дня толком не работала, сидела у Кости на шее и бесконечно требовала новые подарки.
Антонина медленно выдохнула. Белое облачко пара сорвалось с губ и растворилось в темноте. Она не закричала. Не стала колотить в дверь. Не влетела внутрь с проклятиями и кулаками. Внутри неё вдруг стало пусто и ясно, как в промерзшем лесу, где нет ни слез, ни лишних слов.
Она осторожно приоткрыла дверь предбанника, стараясь не дать петлям скрипнуть.
Влажное тепло ударило в лицо. Пахло распаренным деревом, березовыми листьями и дорогим коньяком. В предбаннике было пусто — они сидели в парилке, за закрытой стеклянной дверью. Через мутное стекло угадывались только размытые силуэты в клубах пара.
На деревянной лавке лежала их одежда.
Вещи Бориса были сложены почти аккуратно: потертые джинсы, рубашка, теплая тельняшка, сверху небрежно брошенная дубленка. Рядом валялись вещи Светы: шелковый халатик, узкие джинсы, пушистый свитер, кружевное белье, сброшенное как попало. У лавки стояли дорогие кожаные сапоги на шпильках рядом с грубыми ботинками Бориса.
— Зайка, а телефон ты где оставила? — приглушенно донеслось из парилки.
— В кармане пуховика. Не стала брать, тут влажно, вдруг замкнет или разрядится. Он у меня нежный, — ответила Света.
Антонина действовала спокойно и быстро, будто выполняла обычную работу по дому.
Сначала она сгребла одежду Светы: пуховик, джинсы, свитер, белье — всё до последней вещи.
Потом забрала вещи Бориса: дубленку, штаны, ботинки, даже носки, свернутые им в небрежный комок.
Она оглянулась, проверяя, не осталось ли чего-нибудь важного. На лавке виднелись только два жестяных таза и старый облезлый веник, который давно пора было выбросить.
Антонина вышла обратно в морозную ночь.
Руки были заняты чужими вещами — тяжелыми, пахнущими чужими духами, паром и предательством. Она донесла всё до дома, ступая по снегу уверенно, не боясь поскользнуться.
Войдя внутрь, она заперла входную дверь на тяжелый засов.
В прихожей Антонина сложила одежду в большой черный мусорный пакет, крепко затянула узел, почти по-морскому. На секунду задумалась, затем поставила пакет в шкаф в коридоре, повернула ключ в замке и спрятала его в глубокий карман передника.
Потом вернулась на кухню.
Салат был не дорезан, рыба лежала на газете и смотрела мутным глазом, будто ждала своей очереди. Антонина опустилась на табурет, только теперь почувствовав, как дрожат колени. Она налила себе чаю из заварочного чайника — холодного, крепкого, горького, как лекарство.
Её взгляд упал на настенный календарь с праздничной картинкой. 31 декабря. Семья. Уют. Новый год.
Она посмотрела в темное окно. В конце участка из трубы бани всё еще поднимался дым, но Антонина знала: дрова скоро прогорят. А новые лежали в дровнике — на улице, куда придется бежать по двадцатиградусному морозу.
Она сидела и ждала. Время будто стало густым, вязким.
Минуло двадцать минут. Потом тридцать.