— Ты тогда поднял монеты.
Я посмотрел на неё.
— Не хотел, чтобы они лежали у твоих ног.
Она накрыла мою ладонь своей. Тёплой, шершавой от работы — такой знакомой и настоящей.
— Поэтому я и осталась.
На следующее утро в 8:52 мы отправились во Львов. Орыся отказалась ехать в первом «Мерседесе» и попросила взять наш старый синий микроавтобус: детям в нём было привычнее. Михаил ехал впереди, нотариус — за нами.
Когда мы проезжали через центр села, люди выходили к воротам. Никто уже не смеялся и не выкрикивал обидных слов. Они просто смотрели, как женщина, которую семь лет называли нищенкой, сидит у окна с прямой спиной, серебряным медальоном на шее и белой розой на коленях.
Возле магазина мы увидели старосту.
Он поднял руку, словно хотел остановить нас. Возможно, собирался извиниться. А может, объяснить свой давний поступок. Орыся заметила его и не отвела глаз.
Она лишь приложила ладонь к оконному стеклу.
Не помахала ему.
Не сказала, что простила.
Дала понять: я вас увидела.
И мы поехали дальше.
Во Львове нас ожидали не мраморные лестницы и не сказочный дворец. Мы остановились у старого дома с высокими окнами, липой во дворе и замками, которые чужие люди уже пытались заменить. У входа стоял следователь. С ним спорили двое мужчин в дорогих пальто — до тех пор, пока они не увидели Орысю.
Один из них побледнел так резко, что даже Лукаш прошептал:
— Мам, он теперь белый, как стена.
Орыся взяла детей за руки.
Михаил раскрыл папку.
— Господа, хозяйка приехала лично.
Я стоял чуть позади жены. Не заслоняя её и не собираясь говорить вместо неё. Просто рядом — как она без слов попросила меня вчера во дворе.
Орыся поднялась на первую ступеньку, коснулась медальона и обратилась к следователю:
— Начните с кабинета моего деда. Там должно лежать письмо для меня.
Мужчины в дорогих пальто одновременно взглянули на закрытую дверь.
Теперь уже они стояли, не в силах пошевелиться.