Затем вышла в прихожую и надела пальто.
— Ты куда?
— Подышать воздухом.
— Среди ночи? Ира, давай всё спокойно обсудим.
— Мы уже обсудили. Ты сказал всё, что хотел, а я услышала достаточно.
Она открыла дверь.
На мгновение задержалась на пороге, сжимая ручку.
Валера стоял в кухонном проёме. Свет падал сбоку и делал его лицо гораздо старше.
Ира смотрела на человека, с которым одиннадцать лет делила кровать, счета и долги. Она знала о нём каждую мелочь: как по утрам он трёт глаза, как раздражается в пробках, как боится стоматологов.
Но теперь эти знания ничего не стоили.
Они напоминали пыль на подоконнике — лежат на поверхности, но ничего не способны удержать.
— Ты поддерживал её за локоть, — сказала Ира. — В тот момент я всё поняла. Рука на локте — это не про постель. Это про нежность. Про желание уберечь человека и не позволить ему упасть.
Валера вздрогнул.
Открыл рот, но не произнёс ни слова.
Ира закрыла за собой дверь.
Спустилась по лестнице и вышла на улицу.
Дождь окончательно прекратился. Воздух был влажным и удивительно тёплым.
Она села в машину и запустила двигатель. Руки легли на руль, но трогаться Ира не спешила.
Она смотрела на окна своей квартиры.
В кухне по-прежнему горел свет. Валера стоял у стекла точно так же, как перед её возвращением, и смотрел вниз.
С тёмного двора его фигура казалась неподвижной мишенью.
Потом муж отошёл от окна.
Свет погас.
Ира включила передачу и выехала со двора.
Впереди разворачивалась ночная дорога — пустая и зеркально блестевшая после дождя. Она вела уже не в Винницу и не во Львов.
Она просто уходила вперёд.
Ира пока не знала, куда в конечном счёте приедет.
Но одно понимала совершенно точно: дороги назад больше нет.
На подоконнике опустевшей кухни осталась сложенная вязаная салфетка с прожжённой дыркой.
Ира за ней не вернётся.
Возможно, утром Валера выбросит её в мусорное ведро.
А может быть, оставит на прежнем месте и будет каждый раз цепляться за неё взглядом, проходя мимо.
Это больше не имело значения.
У вещей теперь начиналась собственная жизнь.
А у Иры — совсем другая.