Люди объезжали нас тележками, неподалёку ребёнок выпрашивал у матери жвачку, возле банкомата кто-то раздражённо спорил по телефону.
А я смотрела на женщину, чью жизнь когда-то одним движением словно разрезала надвое.
И совершенно не представляла, что говорят в подобных ситуациях.
— Как вы поживаете?
Наверное, более глупого вопроса нельзя было придумать.
Вера чуть заметно улыбнулась.
— Живу.
Потом сказала, что знает о смерти Владимира.
Услышала от дочери.
Его дочери.
Той самой маленькой девочки, которая тридцать лет назад закрылась в комнате, пока отец собирал сумки.
Я спросила, как она сейчас.
Вера внимательно посмотрела на меня.
— Вы действительно хотите это услышать?
Я ничего не ответила.
— После аварии она получила инвалидность. Уже давно. Ходит с трудом, полноценно работать не может. Мы живём вместе.
Я этого не знала.
Владимир не рассказывал.
Или рассказывал когда-то, а я пропустила мимо ушей.
Или просто никогда не спрашивала так, чтобы действительно услышать ответ.
Я предложила отвезти Веру домой.
До сих пор не понимаю, зачем.
Возможно, хотела хоть каким-то поступком приглушить внезапно возникшее чувство вины.
А может быть, впервые за всю эту историю мне захотелось побыть не победительницей, а просто человеком.
Сначала она отказалась.
Потом всё же согласилась.
Было видно, что устала.
В машине мы почти не разговаривали.
Я время от времени смотрела на неё краем глаза.
На старенькое, но чистое пальто.
Потёртый пакет на коленях.
Аккуратно собранные в пучок волосы.
И неожиданно вспомнила фразу Владимира, сказанную тридцать лет назад:
— Она уже перестала быть женщиной. Только хозяйство, недовольство и претензии.
И впервые подумала:
а может, она вовсе не «перестала быть женщиной»?
Может быть, она просто тащила на себе ребёнка, дом и мужа, который уже мысленно жил с другой?
Возле её дома я остановила машину.
Обычная старая пятиэтажка.
Облупившаяся дверь подъезда.
На скамейке сидят две пожилые женщины.
На окнах первого этажа висят яркие занавески.
И зачем-то я произнесла:
— Я много раз думала, что мне стоило с вами поговорить.
Вера даже не повернулась.
— Когда?
Я не нашлась с ответом.
— Не знаю… Тогда.
Она сказала совершенно спокойно:
— Тогда вы разговаривать не хотели. Тогда вы хотели победить.
Это оказалось настолько точным, что мне нечего было возразить.
Вера уже открыла дверцу автомобиля, но потом снова прикрыла её и посмотрела на меня.
— Знаете, я очень долго вас ненавидела.
Я кивнула.
— Я понимаю.
— Нет, — ответила она. — Не понимаете.
Она крепче сжала пакет обеими руками.
— Вы тогда забрали у меня не мужа. Вы отняли у меня нормальную жизнь.
Эта фраза словно выбила воздух из груди.
Я сразу захотела возразить.
Сказать, что взрослого мужчину невозможно «украсть», если он сам не хочет уйти.
Что решение принимал он.
Что он пришёл ко мне добровольно.
Что если бы дома всё было хорошо, он никогда бы не покинул семью.
Все эти аргументы я знала наизусть.
Тридцать лет они служили мне бронёй.
Но рядом сидела женщина, которая пятнадцать минут назад отказалась от плитки шоколада, потому что ей не хватило денег.
И вдруг все мои умные объяснения стали выглядеть жалко.
Вера говорила негромко.
Не кричала.
Не обвиняла истерично.
И от этого каждое слово звучало ещё тяжелее.
Она рассказала, что в тот период ухаживала за матерью Владимира после инсульта.
Постоянно возила дочь по врачам.
Работала в две смены.
А муж приходил домой красивый, ухоженный, с запахом моих духов на рубашке.
И при всём этом от неё ещё ожидалось, что она будет лёгкой, интересной, весёлой и понимающей.
Когда он ушёл, Вере было всего тридцать.
Не старуха.
Не сварливая мегера.
Не женщина, которая «перестала следить за собой».
Просто тридцатилетняя мать с ребёнком, кредитом и больной свекровью.
Причём его мать Владимир тоже фактически оставил на Веру ещё примерно на полгода, пока мы с ним устраивали свою новую счастливую жизнь.
Я прошептала:
— Я не знала…
Вера резко повернула голову.
— А вы хотели знать?
Я промолчала.
Потому что ответ был очевиден.
Нет.
Не хотела.
Мне была необходима удобная история, в которой настоящая любовь сильнее обстоятельств.
Где я никого не предала.
Где первая жена сама виновата в разрушенном браке.
Где мужчина ушёл не от проблем и обязательств, а навстречу настоящему счастью.
Вера вышла из машины.
Я почему-то тоже выбралась наружу, хотя сама не понимала зачем.
— Вера… простите меня.
Она посмотрела на меня усталым взглядом.
— Не надо.
— Почему?
— Потому что это прощение сейчас нужно вам. Мне оно уже ничего не даст.
Я стояла перед ней с автомобильными ключами в руке и чувствовала себя школьницей, которую поймали на лжи.
Она заговорила чуть тише: