— А теперь я хотел бы продолжить праздновать день рождения. Сегодня мне исполнилось шестьдесят два. Впереди уже не так много праздников, чтобы тратить их на бесконечные крики.
Гости уходили почти молча.
Митрич крепко пожал Геннадию Петровичу руку и удерживал её чуть дольше обычного. Ничего не сказал, но по его взгляду всё было понятно.
Сестра Тамары увела её на кухню и долго что-то говорила шёпотом. Тамара лишь отрицательно качала головой.
Игорь остался стоять в коридоре среди коробок.
На каждой была сделана подпись: «Кухня», «Спальня», «Книги», «Разное».
Геннадий Петрович начал собирать собственные вещи ещё до праздника.
— Это всё твоё? — спросил Игорь, указав на коробки.
— Моё. Завтра утром заберу. Машина приедет к девяти.
— Значит, ты заранее всё подготовил.
— Да. Потому что у меня больше нет времени ждать, пока ты станешь взрослым. Я ждал два года, Игорь. Два года приезжал к Нине, видел, в каких условиях растёт моя внучка, а потом возвращался домой с чувством, которое даже словами невозможно назвать.
— Я бы со временем решил этот вопрос.
— Твоё «со временем» всегда означает «никогда». Ты произносишь эти слова, когда не собираешься предпринимать ничего. Я воспитывал тебя и знаю каждую твою отговорку.
Игорь прислонился спиной к стене и опустил голову.
— А если я пообещаю перечислять нормальные алименты?
— Ты обязательно пообещаешь. Возможно, даже заплатишь один или два месяца. Потом появится причина: новые отношения, дополнительные расходы или очередная проблема. Я больше не хочу наблюдать этот бесконечный круг. Нина устала. И Василиса не должна расплачиваться за твою безответственность.
— Ты просто решил наказать меня.
— Я пытаюсь спасти твою дочь. Если ты называешь это наказанием, значит, реальность от тебя ещё дальше, чем я предполагал.
Из комнаты вышла Нина.
Василиса спала у неё на плече, крепко прижимая к себе плюшевого зайца.
— Геннадий Петрович, можно поговорить с вами наедине?
— Разумеется.
Они отошли к входной двери.
Нина говорила почти неслышно, боясь разбудить дочь.
— Я не хочу, чтобы из-за нас разрушилась ваша семья. Вы уже сделали для нас слишком много. Если всё это приведёт к окончательному разрыву…
— Нина, семья — это не просто люди, которые иногда собираются за общим столом. Семья — это те, кто не отворачивается, когда кому-то становится тяжело. Тамара отвернулась. Игорь отвернулся. Я этого не сделал. Мой отец тоже. Наверное, мы с ним старые и упрямые, но хотя бы ещё помним значение слова «ответственность».
— Когда появится возможность, я всё вам верну.
— Возвращать нечего. Квартира принадлежит Василисе. Не мне и даже не тебе — ей. Когда она вырастет, сама решит, что делать с этим жильём. А пока просто живите здесь. Завтра я приеду и помогу разобрать вещи. В коробках много старого, на даче оно мне не понадобится, а выбросить жалко.
— Спасибо вам.
— Благодарить не за что. Я всего лишь сделал то, что мой сын обязан был сделать ещё два года назад.
Из кухни появилась Тамара.
Её глаза покраснели, а губы были плотно сжаты.
Она посмотрела сначала на Нину со спящей Василисой, затем на коробки и только потом на мужа.
— И куда мне теперь прикажешь идти? — спросила она.
— Я уже предложил. Можешь переехать со мной на дачу. Можешь временно пожить у сестры. Или выбрать любое другое место. Ты взрослый человек, Тамара. Впервые тебе придётся решить собственную проблему, не перекладывая её на окружающих.
— Это жестоко, Гена.
— Жестоко — видеть, как четырёхлетний ребёнок живёт в чужой квартире за занавеской, и говорить, что это тебя не касается. Вот что действительно жестоко.
Тамара хотела что-то ответить, но не смогла подобрать слов.
Она повернулась к сыну.
— Игорь, скажи хоть что-нибудь!
Игорь посмотрел на отца, затем на Нину и на спящую дочь.
На мгновение в его глазах появилось выражение, немного напоминавшее стыд.
— Мне нечего сказать, — тихо произнёс он.
— Именно, — отозвался Геннадий Петрович. — Тебе всегда нечего сказать. В этом и заключается твоя главная проблема.
Он надел куртку, взял с тумбочки автомобильные ключи и повернулся к Нине.
— Завтра обязательно поменяй замки. Я попрошу мастера приехать. И не открывай никому, кто попытается давить на жалость. У тебя есть полное право решать, кто войдёт в дом твоей дочери.
— Хорошо.
— Передай Василисе, что на следующей неделе приедет прадед. Хочет лично увидеть правнучку. Говорит, что она очень на него похожа.
Нина молча кивнула.
Её глаза блестели от слёз, но она продолжала держаться.
Она всегда держалась.
Геннадий Петрович вышел из квартиры.
Дверь закрылась за ним совершенно тихо, без демонстративного хлопка.
Тамара осталась стоять в коридоре среди коробок, которые больше ей не принадлежали.
В квартире, которую она ошибочно считала своей.
Рядом с сыном, который так и не сумел стать по-настоящему взрослым.
Нина отнесла Василису в спальню, осторожно уложила на кровать и накрыла пледом.
Плюшевый заяц по-прежнему оставался зажатым в маленьком кулачке.
Затем она вернулась в прихожую.
Тамара и Игорь всё ещё находились там. Они не двигались и словно не представляли, куда теперь идти.
В этот момент Нина подумала, что именно так выглядит секунда, когда почва, которую ты долгие годы считал своей, внезапно оказывается чужой.
Когда стол, за который ты не разрешал садиться другим, перестаёт принадлежать тебе.
— Вы можете остаться до утра, — спокойно сказала Нина. — Я не собираюсь выгонять вас ночью. Но завтра прошу полностью освободить квартиру.
Тамара ничего не ответила.
Она молча прошла мимо Нины, вошла в спальню и закрыла дверь.
Игорь отправился следом.
Нина осталась одна в коридоре.
Она опустилась на маленькую табуретку возле вешалки и посмотрела на коробки, подписи, сделанные чёрным маркером, и ключи, которые Геннадий Петрович оставил на тумбочке.
Затем достала телефон и написала Лене:
«Я нашла квартиру. Завтра всё объясню».
Нина положила телефон рядом с ключами, закрыла глаза и медленно выдохнула.
Впервые за последние два года — по-настоящему и до конца.