— А если Оксана всё узнает? — спросила я, и голос заметно дрогнул.
— Она узнает, — спокойно ответил Дмитрий. — Я сам ей расскажу. Мы давно взрослые люди. И я не предлагаю тебе исчезнуть вместе со мной и забыть про всех. Я предлагаю просто попробовать жить честно. Вдвоём. А дальше… как получится.
За окном неожиданно стало тише. Казалось, даже дождь решил ненадолго замолчать, словно природа тоже ждала моего ответа. Между разошедшимися облаками показался бледный месяц, и холодный серебристый свет коснулся лица Дмитрия. В ту секунду я подумала, что вся жизнь действительно похожа на внезапную грозу. Никогда не угадаешь, где прогремит гром и когда тебя накроет ливень. И, возможно, пятьдесят семь — это ещё совсем не финал. Может быть, впереди всё ещё способна начаться новая, совершенно безумная глава.
Я молча забрала у него стакан, допила оставшуюся на дне наливку, поставила посуду на пол и посмотрела Дмитрию прямо в глаза.
— Ну что, зятёк… Считай, твоя тёща под дождём промокла и решила остаться. Видимо, выбора у нас с тобой действительно не было.
Он тихо рассмеялся — низко, почти как далёкий раскат грома, — и крепко обнял меня. Настолько крепко, что сквозь рубашку я чувствовала быстрые удары его сердца, почти совпадающие с моими. Наконец его губы осторожно коснулись моих — мягко и немного неуверенно, словно это был самый первый поцелуй на школьной танцплощадке под старый кассетник. И мне вдруг привиделось, будто где-то высоко, между расходящимися тучами, действительно заиграла та самая песня, под которую когда-то танцевали мы с отцом Оксаны.
В ту же секунду за стеной, в стареньком сарае, куда мы вечером убрали инструменты, что-то громко рухнуло на пол. Может быть, ветер снова добрался до полок. А может, сама судьба, посмеиваясь над нами, просто перевернула следующую страницу нашей странной истории.
Утром я открыла глаза в его объятиях на том самом старом продавленном диване. Сверху лежал шерстяной плед, всё ещё пахнущий пылью и почти выветрившимся ароматом «Красной Москвы». За окном сияло такое яркое солнце, будто вчерашней грозы никогда и не было. Птицы кричали на все голоса, капли блестели на листьях. Но я прекрасно понимала — кое-что всё-таки произошло. И когда примерно через час раздался звонок Оксаны, стало ясно, что вчерашний вечер был лишь началом.
— Мам, как вы там? — бодро спросила дочь. — Всё нормально? Димка хоть не пьёт?
— Всё хорошо, доченька, — ответила я, наблюдая, как Дмитрий готовит кофе возле старенькой плиты.
Он был всё такой же стройный, чуть небритый, и улыбался мне одними глазами.
— Гроза уже закончилась. Мы тут… картину приводили в порядок.
— Какую ещё картину? — удивилась Оксана.
— Старую, — выдохнула я, чувствуя, как Дмитрий подходит сзади и осторожно кладёт ладонь мне на плечо. — Натюрморт какой-то. Яблоки, вишня… Ладно, доченька, потом поговорим, здесь связь совсем плохая.
Я закончила разговор, повернулась к нему — и мы оба вдруг рассмеялись.
Громко.
Свободно.
Почти как дети, которым удалось сделать какую-то невероятную глупость и не попасться.
С края крыши медленно падали капли, и в каждой отражалось утреннее солнце, превращая обычную воду в крохотные сияющие камушки.
А впереди было целое лето.
И совершенно другая жизнь, которая, похоже, началась именно в ту минуту, когда молния расколола ночное небо, а мы вместе переступили через все правила, которыми столько лет руководствовались.
Мы остались вдвоём.
Промокшие после грозы.
Растерянные.
Напуганные тем, что ждало впереди.
Но впервые за очень долгое время — по-настоящему тёплые друг другу.