Нет.
На такое она не могла решиться.
В субботу Антонина Петровна надела лучшее платье, повязала тёмный платок и отправилась в храм.
Церковь стояла на вершине небольшого холма. Старая, деревянная, потемневшая от дождей и времени. Её построили ещё до потрясений прошлого века, и за долгую жизнь она пережила многое: закрытие, годы, когда внутри устроили склад, запустение и десятилетия безмолвия. Позже храм восстановили. Теперь здесь служил отец Михаил — седой пожилой священник с крупными, натруженными руками и мягким, спокойным голосом.
Он знал почти каждого жителя в округе.
Антонину Петровну он тоже хорошо знал.
В церкви было тихо и безлюдно. Пахло ладаном, свечным воском и старой древесиной. Перед иконами мерцали небольшие огоньки, отражаясь на потемневших от времени ликах.
Антонина Петровна перекрестилась, поставила свечу перед образом Божией Матери и долго стояла перед ним, беззвучно двигая губами.
Через некоторое время она заметила отца Михаила, выходившего из алтаря.
— Отец Михаил, можно мне поговорить с вами?
— Конечно, Антонина. Пойдём, — ответил он.
Священник отвёл её в маленькое помещение за алтарной частью.
Женщина присела на деревянную скамью, положила руки на колени и начала рассказывать.
Сначала поведала о звонке из банка. Затем о кредите, о Серёже и о том, что сын перестал выходить на связь. Рассказала и о разговоре с Леной, от которой узнала, что они с мужем давно расстались.
Отец Михаил не перебивал. Временами он только кивал или тяжело вздыхал. Когда Антонина Петровна закончила, священник некоторое время молча смотрел на пламя лампады. Потом тихо произнёс:
— По закону ты должна обратиться в полицию. А как поступить по совести — решать только тебе.
— Не смогу я пойти в полицию, батюшка. Ведь он мой сын.
— Понимаю.
— Я сама всё отдам, — неожиданно сказала она, словно испугавшись собственного решения. — Все триста тысяч выплачу. Козы у меня есть, молоко продаю. Пенсию получаю. Потихоньку справлюсь. Лишь бы он живой был и вернулся.
Отец Михаил долго смотрел ей в лицо. Потом негромко сказал:
— Гневом сына не изменишь, Антонина. Но и деньгами человека не исправить. Только запомни: покрывая чужой грех любовью, ты даёшь виновному возможность всё исправить. Не уверенность и не обещание. Всего лишь возможность. А воспользуется он ею или нет — зависит уже от него самого.
— Я понимаю, батюшка.
— И ещё. Когда он придёт обратно, а я верю, что придёт, не начинай кричать и укорять. Просто открой ему дверь. Вспомни притчу о блудном сыне. Ты ведь знаешь её?
— Знаю.
— Тогда держись этой притчи. Иди с миром.
Антонина Петровна поцеловала руку священника, перекрестилась и вышла. На церковном крыльце она остановилась и несколько минут смотрела вниз, на реку. Вода казалась серой и неподвижной. Ветер почти утих.
С этого дня жизнь Антонины Петровны полностью изменилась.
На протяжении полугода она выплачивала чужой долг.
Поднималась каждый день в пять утра. Доила коз — теперь вместо двух их стало четыре. Продавала молоко, готовила творог и сметану. Дважды в неделю добиралась до рынка в районном центре на старом автобусе, везя тяжёлые бидоны и сумки. К вечеру руки ломило от нагрузки.
Она соглашалась на любую подработку. Мыла полы в здании сельсовета. Стирала вещи одинокой пожилой соседке. Перекапывала грядки у приезжих дачников. Почти вся пенсия уходила в банк. Себе женщина оставляла деньги лишь на хлеб, крупу и самые необходимые продукты.
Соседи начали замечать, что она сильно похудела, осунулась, а под глазами залегли тёмные круги. Однако настоящую причину никто не знал. Антонина Петровна ничего не рассказывала.
Ей было стыдно.
Не за себя — за сына.
Однажды отец Михаил сам пришёл к ней домой. Принёс просфору и небольшую сумму денег. Антонина Петровна стала отказываться, но он положил купюры ей в ладонь и строго произнёс:
— Возьми. Это помощь от прихода. Не тебе лично — твоему долгу.
После этих слов он ушёл, даже не обернувшись.
Именно тогда Антонина Петровна впервые за много месяцев заплакала. Но почти сразу вытерла лицо. На слёзы не оставалось времени. Нужно было трудиться дальше.
Серёжа вернулся в последних числах мая.
Он приехал на старенькой машине, которой мать никогда раньше не видела. Вышел из-за руля худой, нервный, небритый. В тот момент Антонина Петровна развешивала во дворе постиранное бельё. Увидев сына, она замерла, а руки безвольно опустились.
— Привет, мам, — произнёс он, не решаясь посмотреть ей в глаза.
— Здравствуй, Серёжа.
Она вытерла ладони о передник и направилась в дом. Сын молча пошёл за ней. Войдя, он сел за стол и оглядел комнату.
В доме было аккуратно, но очень скромно. Старая мебель, поблекшие обои, простая посуда. Ничего нового или дорогого.
— Чаю будешь? — спросила мать.
— Мам, я хотел…
— Сейчас вскипятим.
Она зажгла плиту, поставила чайник, достала две кружки и отрезала несколько ломтей хлеба. Двигалась неторопливо и спокойно. Только сердце билось так сильно, словно вот-вот разорвёт грудь.