Ещё один лист.
— Договор продажи этой квартиры. Четыре миллиона триста пятьдесят тысяч. И банковские выписки: денежные средства поступили и в том же месяце были направлены на покупку нынешней квартиры.
Он поднял глаза.
— Получается, квартира приобретена на деньги от продажи наследственного имущества. Тут всё достаточно прозрачно.
На кухне стало так тихо, что слышно было работу холодильника.
— Это неправильно, — сказала свекровь. — Это квартира сына. Кирюша сам в девятнадцатом сказал: «Мы купили квартиру». Сам сказал!
— «Мы» — это про семью, — ответила я. — А вы услышали то, что захотели услышать. За семь лет ни разу не спросили, на кого она оформлена.
Свекровь больше не кричала.
Она смотрела на бумаги.
Губы у неё двигались, но звука не было.
— У вас имеются какие-либо документы, подтверждающие право собственности? — спросил участковый.
— У меня прописка!
— Регистрация не делает человека собственником. Право собственности подтверждается вот этим документом.
Он постучал пальцем по выписке.
Женщина, которая тридцать семь лет руководила общежитием по спискам и журналам, теперь стояла посреди чужой кухни без единой бумаги, подтверждающей её слова.
— Тогда хоть её выселите, — сказала она уже намного тише.
— Не выселю, — ответил участковый. — И полиция вообще не занимается такими вопросами. Это гражданско-правовой спор. Собственник квартиры здесь один, и он находится в своём жилье на законных основаниях. Оснований для вмешательства полиции я не вижу. Если между сторонами есть имущественные претензии, они решаются через суд.
Он закрыл папку.
— Вызов ведь зарегистрирован? — спросила я.
— Конечно. Рапорт составлю.
— Хорошо. Он мне пригодится.
Вот тогда я и приняла решение.
Заранее ничего такого не планировала.
Просто поняла: другого настолько подходящего момента не будет.
В квартире сотрудник полиции.
В дверях соседка.
На столе все документы.
Я достала лист бумаги и ручку.
Села и начала писать печатными буквами, как когда-то учил дед: всё важное оформляй так, чтобы потом никто не спорил из-за почерка.
«Требование об освобождении жилого помещения и снятии с регистрационного учёта в срок до тридцать первого числа».
Положила лист перед свекровью и протянула ручку.
— Распишитесь, что получили. Второй экземпляр останется у меня.
— Ты что делаешь? — прошептала она. — Ты понимаешь вообще, что делаешь?
— Даю вам четыре недели. До тридцать первого числа. Если вы не съедете и не сниметесь с регистрационного учёта, я обращусь в районный суд.
— Мне шестьдесят шесть лет!
— Я знаю. Три недели назад сама убирала со стола после вашего дня рождения.
Нина Савельевна в дверях прикрыла рот ладонью.
Участковый отвернулся.
Дело было уже не его, но ситуация явно стала неудобной.
Свекровь поставила подпись не сразу.
Рука дрожала.
Подпись получилась кривая.
А я достала телефон и прямо при всех набрала Оксану.
Включила громкую связь и положила телефон между чашками и документами.
— Оксана, добрый вечер. Это Вера. Ваша мама сегодня вызвала полицию, чтобы выселить меня из моей квартиры. Не получилось. Тридцать первого числа она переезжает к вам.
— Куда ко мне?! — раздалось из телефона. — У меня двое детей и однокомнатная квартира!
— У вас ещё есть два миллиона сто тысяч от продажи маминого дома. Четыре года назад. На эти деньги и решайте вопрос с жильём. У меня для неё места больше нет.
Я завершила звонок.
Участковый ушёл минут через десять. Оставил номер и посоветовал всё же попытаться договориться мирно.
Нина Савельевна исчезла ещё раньше, унося свежую новость на седьмой этаж.
Свекровь закрылась в своей комнате.
Дедов буфет стоял рядом с ней вдоль стены.
Дверцы по-прежнему открывались только наполовину.
Я осталась на кухне одна.
Собрала документы.
Разложила их по порядку.
Убрала обратно в коробку.
Закрыла крышку.
Она привычно хрустнула.
Потом я просто села и посидела минут пять.
Плечи неожиданно опустились.
И я вдруг поняла, что, кажется, держала их напряжёнными все четыре года.
Чайник я так и не включила.
Просто набрала воды из-под крана и выпила стоя.
Как после длинной смены.
В девять вечера позвонил Кирилл.
Мать уже успела поговорить с ним первой.
Плакала.
Рассказывала, что её выставляют на улицу.
— Ты дала ей бумагу? — спросил он.
Голос был напряжённым и каким-то чужим.
— Дала. Она расписалась.
— При участковом? При соседке? Вер, ей шестьдесят шесть. Ты вообще понимаешь, что сделала?
— Понимаю. Полицию вызвала она. Чтобы выгнать меня. Из моей квартиры. А ты находишься далеко и всё это узнал сначала от неё.
— Не так уж далеко, — машинально поправил он.
— Неважно.
Он помолчал.
— Я вернусь в воскресенье, — сказал наконец. — И мы всё отменим.
— Приезжай. Но отменять ничего не будем.
В ту ночь я впервые за четыре года проспала до будильника и ни разу не проснулась.
Прошло полтора месяца.
Свекровь съехала на двадцать шестой день.
За пять дней до установленного срока.
Пока я была на работе, она за два дня собрала вещи, вызвала газель и оставила ключ на комоде в прихожей.
Ни записки.
Ни прощания.
Теперь живёт в Калуге у Оксаны.
В той самой однокомнатной квартире.
Но с регистрационного учёта Тамара Леонидовна так и не снялась.
Поэтому иск я всё-таки подала.
Заплатила госпошлину.
Приложила требование с её подписью.
Добавила копию рапорта участкового.
Заседание назначили на четырнадцатое.
Кирилл живёт дома.
К матери ездит один, каждую субботу.
В эти дни мы почти не разговариваем.
Он считает, что раз она уже съехала, заявление можно забрать.
Мне она ни разу не позвонила.
Зато родственникам рассказывает, что невестка выгнала её из дома с полицией.
И половина семьи ей верит.
Дедов буфет снова стоит в гостиной.
На прежнем месте.
Те же грузчики перенесли его обратно примерно за полчаса.
Светлый прямоугольник на обоях он закрыл идеально.
Миллиметр в миллиметр.
Она сама довела дело до суда.
А я заявление так и не забрала.
Перегнула ли я палку?
Или если уж проводить границу, то нужно доводить дело до конца?