— Прости меня, — наконец сказал он. — За то, что я столько лет заставлял тебя это терпеть.
— Главное, что теперь мы все увидели, — ответила я.
Через два дня мне пришло длинное сообщение с незнакомого номера. Это была та самая Оля в светлом пальто. Писала она путано и нервно. Объясняла, что Тамара Васильевна уверяла ее, будто мы с Максимом почти развелись, дом делится, и ему срочно нужна женская поддержка. Писала, что ей неловко, просила простить за этот «цирк». Я отвечать не стала. Разумный человек не поедет осматривать чужой дом и заглядывать в чужую спальню, даже если ему пообещают золотые горы. Я просто заблокировала номер.
С соседкой Зоей Михайловной все решилось еще проще. В ближайшие выходные, когда мы приехали на дачу восстанавливать посадки, она попыталась завести разговор через забор, растянув на лице сладкую улыбку.
— Ой, Инночка, а где же ваши красивые туи? Завяли, что ли?
Я подошла к забору вплотную и посмотрела ей прямо в глаза.
— Зоя Михайловна, запись с камеры у нас сохраняется в облаке и идет со звуком. Если я еще раз услышу, что вы обсуждаете мою семью, следующий разговор у нас будет уже в присутствии участкового. По поводу клеветы. Я понятно говорю?
Соседка моргнула, нервно пожевала губами и, не сказав больше ни слова, быстро засеменила обратно к своему крыльцу. После этого в нашу сторону она даже не смотрела.
Прошло полгода. Пришло лето. Новые саженцы прижились, Гранд носился по двору, сбивая хвостом одуванчики. Максим закончил ремонт. В доме наконец воцарилось спокойствие. Мы перестали жить в ожидании подвоха и бесконечных проверок на прочность.
Однажды в июльский вечер у нашей калитки остановилось такси. Из него вышла Тамара Васильевна. Несколько секунд постояла у забора, наблюдая, как Максим чинит поливочный шланг. Он подошел к ней, но открывать засов не стал.
— Привет, мам.
Она неловко переминалась с ноги на ногу. В руках у нее был небольшой пластиковый контейнер.
— Я вот клубники купила. На рынке. Сладкая. Возьмешь?
Максим молча протянул руку поверх забора и забрал контейнер.
— Спасибо.
— Я, наверное, пойду, — она посмотрела на него снизу вверх, пытаясь найти на его лице хоть что-то знакомое: прежнюю слабость, привычную уступчивость. Но этого там уже не было.
— Хорошей дороги, мам.
Она медленно кивнула и пошла вниз по улице.
Никто не устраивал сцен. Никто не падал на колени и не просил прощения. Но именно в этом коротком разговоре через закрытую калитку и была поставлена окончательная точка.
В наш дом больше нельзя было войти с дурными намерениями.
Потому что защищать свою территорию — это не предавать родных.